Глава № 28 Даниил

Когда на горизонте появился отец, я обрадовался, что на улице шумно, и никто не слышит, как бьется мое сердце. Я перестал дышать и впервые в жизни пожалел о своем высоком росте. Был бы маленьким, смог бы спрятаться в толпе, отвернуться, уйти. Но, судя по взгляду, нацеленному на меня, отец увидел меня издалека.

Он не назвал меня по имени, и оставался крохотный шанс на то, что мне получится отмазаться. Да уж, наивности во мне хоть половником черпай.

Роман поступает крайне неожиданно для меня — принимает удар на себя, уводит отца. И я уже сбился со счета, сколько должен ему. Нужно, наверное, записывать. Он спас меня от позора. От самого сильного позора на свете. И сделал это так непринужденно, будто каждый день алкашей от сыновей отваживает.

Ему плевать, что о нем подумают. Он спокойно говорит, что это его отец, что он пьет. Забирает мой позор себе и нисколько не смущается. Всем вокруг тоже плевать. Я мог все это время не пытаться скрывать свою боль, а просто сказать: «Да, у меня отец алкаш, но что же поделаешь. Родителей не выбирают». Так легко.

Столько лет я собирал вокруг себя людей, крутых людей, а поддержку нашел только в лице врага и соперника по игре. От тех, кто, казалось бы, только рад моему краху. Они могли спокойно подлить масло в огонь, и всего одним словом растоптать меня здесь, на этом крыльце. Но они не сделали этого. Похоже, я ничего не понимаю в людях.

Прощаюсь с друзьями и увожу Романа с Лерой со школьного двора. Я молчу, меня еще колотит от визита отца, но наблюдаю за их общением. За ее нежным взглядом, который она кидает на него, за его восхищением в глазах. Они в одном мире, на одной волне. Там, где нет недомолвок, нет сложностей и проблем. А я… я просто иду рядом.

Мы доходим до дома, Роман обнимает Леру совершенно по-свойски, по-дружески. Но от этого не легче.

— Лер, беги, я догоню, — говорю я.

Она не спорит, прощается с Романом и уходит. Мне бы нужно поблагодарить его, хотя что такое слова в сравнении с тем, что сделал он?

— Спасибо, — говорю я. — Я твой должник.

— Да, — кивает он. — Должник. И должен ты только одно: стать нормальным. Не разочаровать Лерку.

Я пожимаю плечами. Я и сам этого хочу.

— Она вкладывает в тебя больше, чем ты этого заслуживаешь, — продолжает он. — И, если ты снова будешь козлом, она никогда не станет прежней. Ты убьешь в ней самое главное — ее готовность помогать.

— Я понимаю, — говорю я. — Она и ее родители очень помогли мне.

— Так сделай все, чтобы они не пожалели об этом. Даже если для этого самому придется самому стать лузером, которых ты презирал! А если ты не готов к этому, лучше сразу оставь ее в покое и не тереби ей душу.

— Что это значит? — спрашиваю я.

— Сам знаешь, что, — кивает он. — Поверь, найдется человек, который оценит ее доброту по достоинству. И пусть это случится до того, как ты разобьешь ей сердце.

— Я не собирался…

— Я вижу! — перебивает он меня. — Вижу, что она чужая в твоей компании. Вижу, что ты общаешься с друзьями, пока она одна выходит из школы.

— Это ничего не значит! — возмущаюсь я.

— Видимо, ты плохо знаешь девчонок, — хмыкает он. — Я надеюсь, ты меня услышал. Обидишь ее — я лично приду к тебе и разговаривать мы уже будем по-другому.

Я не отвечаю. Да, я общаюсь со своими друзьями, потому что привык к этому. Потому что это мой мир. Возможно, я до сих пор цепляюсь за свою репутацию и авторитет. Но это не означает, что я хочу обидеть Леру или отказаться от нее.

Захожу в дом, и меня встречает Марина Николаевна — как родного, как сына. Спрашивает о самочувствии, о делах, провожает на кухню, накладывает еду. Делает все, чтобы я не чувствовал себя чужим. Но я все равно чужой. Это не мой дом и не моя семья. И лучше мне не привыкать к заботе, а эту прекрасную женщину с серыми, как у Леры, глазами, не считать за мать. Мне придется вернуться туда, где от семьи только документ из ЗАГСа. И чем сильнее я пускаю корни здесь, тем сложнее мне будет окунуться в свою старую жизнь.

Мне нравится их красивый, светлый дом. Нравится запах еды из кухни. Нравится атмосфера здесь. Но я знаю, что это временно. Что прокуренная комната, смог и бедность — это не страшный сон, а реальность. И это моя реальность.

— Дань, ты чего поник? — спрашивает Марина Николаевна и садится рядом со мной.

А я не могу ничего сказать. Впервые в жизни мне хочется разрыдаться, как ребенку. С тоской по утраченному детству, по настоящей матери и отцу. С жалостью к себе. Если бы я не видел этот разительный контраст двух семей, было бы легче. Я знал, что другие живут лучше, я видел в кино и читал в книгах о том, какие они — настоящие семьи. Но знать и присутствовать лично — разные вещи. Пока дети загадывают на день рождения игрушки, я — заботливую мать. Хотя кому я вру — у меня и дня рождения-то ни разу не было.

— Все нормально, спасибо вам, — говорю я и пытаюсь улыбнуться, но у меня не получается.

— Иди сюда, — говорит она и обнимает меня за голову.

Так вот оно какое — материнское тепло. Теплое, нежное, приятное и пахнет блинчиками. Она гладит меня по голове, а я еле держусь. Размяк, как сопляк, самому стыдно.

— Я не могу сказать, что все будет хорошо, — тихо говорит она. — Но ты всегда можешь прийти к нам — просто поговорить, попить чай.

Я могу лишь кивнуть ей в плечо. Прийти, поговорить… Разве я осмелюсь на это когда-нибудь?

Убираю голову от Марины Николаевны, и она разжимает руки. Сразу становится холодно и неуютно.

— Знаете, — говорю я. — Мне лучше вернуться домой. Там мама одна, и без меня он может причинить ей вред.

Она вздыхает и смотрит грустными глазами на меня.

— Мы не имеем права тебя удерживать силой. Решение принимать тебе, но мы хотим, чтобы ты остался, — говорит она.

— Да, спасибо, — я поднимаюсь со стула. — Но я пойду.

— Куда ты собрался? — раздается голос Леры за спиной.

— Домой, — выдыхаю я. — Если я не вернусь, отец так и будет ходить в школу. Или мать пойдет к директору, зачем вам лишние проблемы.

— Дань… — пытается спорить Лера.

— Нет, я пойду, — уверенно говорю я.

Не давая себя остановить, забираю рюкзак и быстро ухожу из дома. Из их дома.

Иду, не оглядываясь, по пустынной улице. Бегу от тепла, от уюта и самого себя. Не хочу этой заботы и ласки, не хочу видеть настоящий дом, потому что так больнее. Наверное, я должен попытаться что-то изменить: защитить мать, убрать отца из дома или заставить его работать. Пока я жалею себя, ничего не изменится. Я давно смирился с такой жизнью, по крайней мере думал, что смирился. Но если мне осталось прожить в этом аду максимум год, то мать так и останется там, с отцом. А без меня она не справится.

Подхожу к дому и с тяжелым вздохом захожу. Мать встречает меня на пороге, радостно восклицает, лезет обниматься, но я отталкиваю ее. Молча прохожу в свою комнату и навожу порядок. Мать стоит за моей спиной и наблюдает. Что-то бубнит, но я не слушаю ее. Мне не интересно. Наконец, она сдается и оставляет меня одного. Я закрываю дверь и сажусь на кровать. Что же… Я дома.

Вечером выхожу из комнаты на стук в дверь. Мать уже открывает и замирает на пороге. Я смотрю в сторону входа и узнаю знакомое лицо — отец Леры.

— Запусти, — говорю я.

Мать оглядывается на меня испуганным взглядом, отступает от двери, и в дом заходит Лерин отец и полицейский. Дядь Саша в форме, статный, с прямой спиной и я удивляюсь — даже не знал, что он военный. Хотя что я вообще знаю о Лере и ее семье?

— Даниил, — удивленно говорит он. — Ты здесь.

— Да, дядь Саш, — киваю я. — Я решил вернуться.

Один его вид заслуживает уважения. Пожалуй, он эталон мужчины и отца: в меру строгий, уверенный в себе, сильный, и безумно любящий свою семью. Именно такой, каким и должен быть настоящий отец.

— Показывай, как живете, — говорит он.

Мне жутко стыдно показывать свой дом, своих родителей, но я доверяюсь ему. Знаю, что не получу осуждений или упреков, и рядом с ним я чувствую себя ребенком.

Показываю рукой, приглашая проходить. Он заходит в прихожую, следом за ним идет полицейский. Они окидывают взглядом прихожую, а их лица не выражают ничего — ни стыда, ни отвращения, ни жалости. Возможно, они такое видят не в первый раз. Возможно, у кого-то даже хуже, чем пожелтевший от сигаретного дыма потолок и ободранные обои.

Я провожу их дальше, показываю свою комнату. Здесь они задерживаются, впиваясь взглядом в мой сломанный, старый стол, который я уже устал чинить. Последний год уроки я делаю на кровати — практически единственной мебели, еще не развалившейся в руках.

Потом мы идем в кухню, где расселся отец. Кажется, ему плевать, что по дому ходят двое чужаков в форме. Но когда они заходят и застывают напротив него, его ухмылка резко слетает с лица. Он выпрямляется на стуле и пытается сделать серьезное лицо.

— В чем дело, товарищи? — спрашивает он.

Лицо морщиться от его лебезящего тона и страха в глазах. Какой же он жалкий! В грязной футболке, с сальными волосами и щетиной на голове он выглядит как истинный алкаш.

Полицейский проходит по кухне, заглядывает в шкафчики и холодильник. Поворачивается к дядь Саше, и я вижу на их лицах удивление. Конечно, там пусто. По-другому здесь редко бывает.

Позади нас вздыхает мама и пытается протиснуться вперед. Я пропускаю ее, чтобы они видели и ее — женщину, давшую жизнь, но не давшую условия для ее сохранения.

Я с трудом вспоминаю, какой она была раньше. Когда-то она делала вид, что заботится обо мне, но память об этом стирается с каждой попыткой защитить своего мужа. Может, раньше она и была хорошей матерью, но я не помню этого. Для меня она всегда — трусливая, безразличная к своему ребенку женщина.

— Почему в доме нет продуктов? — спрашивает дядь Саша у отца.

— У нас временные трудности с деньгами, — встревает мать. — Он пока без работы.

— Насколько временные? — уточняет полицейский.

— Лет шесть, — говорю я. — Столько же он «пока» без работы.

Мама охает и смотрит на меня с укором. А что она хотела? Чтобы я защищал их? Врал, что у нас все прекрасно?

— У тебя ребенок скитается по улицам, сам зарабатывает себе на учебу и еду, а ты сидишь тут и глушишь? — говорит дядь Саша, и тон его не терпит возражений.

— Да какой он ребенок? — наконец подает голос отец. — Лоб здоровый!

Дядь Саша подходит к нему и встает так близко, что отец вжимается в стул от страха. Смотрит на него снизу вверх и почти трясется.

— Сейчас здесь со мной полиция, — спокойно говорит он. — Знаешь для чего? Чтобы забрать тебя за оставление ребенка в опасности и неисполнение родительских обязанностей.

— Он сам ушел! — восклицает отец.

Дядь Саша поднимает взгляд на полицейского.

— Было заявление о пропаже?

— Нет, — отвечает полицейский.

Лерин отец снова опускает взгляд и ждет реакцию. Тот молчит.

— Мне сказали, ты приходил сегодня в школу. Опозорить сына захотел? — спрашивает дядь Саша.

— Я хотел забрать его домой! — почти кричит отец.

— Значит, слушай меня внимательно. Два раза повторять не буду, — говорит дядь Саша. — У тебя две недели на исправление. Завтра в восемь утра за тобой приедут и отвезут на твою новую работу. Если ты будешь пьян или не выйдешь, следом приедет полицейская машина. Понял?

— Что за работа? — спрашивает отец испуганным тоном.

— Твоя работа! За которую ты будешь получать деньги и кормить семью. Даже не так. Ты будешь работать, а деньги будет получать Даниил. Я лично прослежу за этим.

Отец кивает, мама всхлипывает.

— Завтра днем к вам придут из социальной службы, — добавляет полицейский. — Помогут с продуктами, с ремонтом. Вас возьмут на контроль с органов опеки. Если в течение месяца ситуация не изменится, Даниила заберут. А вы получите хороший штраф, может что похуже.

— Похуже, — кивает дядь Саша. — Я добьюсь, чтобы ты сел. Ты все понял?

Отец что-то невнятное бурчит под нос. От страха у него отказали голосовые связки.

— Я не слышу, ты понял? — гремит голос дядь Саши, и даже я вздрагиваю.

— Понял! Завтра в восемь, — говорит отец.

Лерин отец еще несколько минут сверлит его взглядом, потом кивает полицейскому в сторону двери, и они выходят. Я иду за ними до улицы.

— Даниил, — говорит мне дядь Саша. — Возможно, с опеки придут в школу. Это практически неизбежно, но по-другому никак.

— Хорошо, — тихо говорю я.

— Если он будет что-то вытворять, не стесняйся, звони мне. Или Лере, чтобы передала. В любом случае, не терпи, — он вздыхает, окидывая взглядом двор. — Тебе снова придется побыть взрослым. Контролировать, распределять деньги, покупать продукты. Мне жаль, но здесь ты самый старший.

Я понимающе киваю. Дядь Саша лезет в карман, достает деньги и сует мне. Я отступаю назад и убираю руки.

— Нет, я не возьму, — говорю я. — Вы и так слишком многое сделали для меня.

— Возьмешь, — кивает он и сует деньги в карман моих брюк. — Купи продуктов на сегодня и завтра. А дальше поможет соцслужба.

А я не знаю, что сказать. Мне так стыдно и стремно, что хочется провалиться сквозь землю. Их жалость, их помощь прожигает во мне дыру, заставляя чувствовать себя слабым и беспомощным. Я столько учился справляться самостоятельно, столько боролся со статусом слабака, и вот вернулся к нему снова.

Дядь Саша хлопает меня по плечу, и они с полицейским быстро уходят со двора. А я смотрю им вслед, понимая, как близки помощь и чувство унижения.

Возвращаюсь домой с сомнением: может, зря я на это подписался? Теперь придут в школу, все узнают. Мне придется быть под постоянным контролем. В доме будут посторонние люди, и это мне совсем не нравится.

Уже представляю, как в школу приходит опека и говорит на весь класс: «Где у вас Кириллов Даниил, у которого отец алкаш, а дома бомжатник? А, вон он, на последней парте». Передергивает от этой мысли.

Хотя чего я ожидал? Что Лерин отец придет и набьет морду алкашу? Я и сам могу, только это бесполезно. Ему просто плевать. Нужно смириться, что помощь взрослых не всегда соответствует нашим ожиданиям. Может, оно и к лучшему. Подумаешь, узнают в школе — и что? Я понимаю, что…

В доме меня уже ждет набыченный отец. Пристально смотрит на меня, не сводя взгляд. Рядом с ним стоит поникшая мать.

— Нажаловался, сопляк? — шипит он. — Ябедой вырос, стукачом?

— Заткнись, — говорю я и пытаюсь пройти к себе, но он закрывает проход.

Мне приходится смотреть на него. На его опухшее лицо с голубыми глазами — точной копией моих. Противно, что внешностью я похож на него. Надеюсь, только внешностью.

— Дань, правда, — тихо говорит мать, — теперь здесь будут службы всякие. Нас затаскают!

— Вы правда думаете, что мне не плевать? — говорю я.

Отец хмыкает и на его лице появляется та самая ухмылка, которую я ненавижу. Она делает меня похожим на него, а я боюсь этого.

— Ты знаешь, что обычно делают со стукачами? — говорит он и делает шаг ко мне.

Я не двигаюсь с места, ожидая, что он будет делать. Даже хочется, чтобы он ударил, и тогда я дам волю своей ярости, своей ненависти. Заставляю его почувствовать всю боль, что испытываю я.

И он замахивается.

Машинально я перехватываю его руку в воздухе, не давая ударить себя. Цепляюсь за его запястье с такой силой, что хрустят кости. Он кривится от боли, и вся его смелость, вся усмешка испаряется в воздухе. Мать охает и отступает, знает, что лучше не вмешиваться.

— Я могу сломать тебе руку, — говорю я и сильнее впиваясь пальцами до боли в суставах. — Обязательно это сделаю, если ты еще раз замахнешься на меня или мать.

С силой отшвыриваю его руку, он теряет равновесие и отступает назад. Потирает красное запястье и хочет что-нибудь сказать, но не решается. А я жду. Пусть скажет, пусть снова замахнется. Держать в себе эту горячую злость уже невыносимо. Она стоит в горле, сжимает внутри все в плотный узел, и просится вырваться.

Но я знаю — если я начну, то не остановлюсь. И это самое страшное. Монстр, которого они создали внутри меня, вырвется наружу, и я не смогу его контролировать. Я не хочу быть монстром. Не хочу быть, как он.

Я ненавижу его настолько, насколько это вообще возможно. И не могу перестать думать о том, как он сломал мне жизнь. Как заставил стать тем, кем я стал. И как мне трудно быть тем, кем меня хочет видеть Лера. Она верит мне, а я… Я отчаянно борюсь за свою броню, что избавляет от чувства беспомощности. Борюсь за право быть сильным, независимым и возможность решать только уравнения на алгебре, а не как не сдохнуть от голода в ближайшую неделю.

И это подогревает меня, мою ярость, накрывающую меня с головой. Лучше бы он сейчас ушел, спрятался от меня, чтобы я не видел его. Но он стоит, провоцирует своим взглядом, и сдерживать себя больше нет сил.

Я делаю широкий шаг вперед, хватаю его за грязную футболку и толкаю назад. Прижимаю к стене и почти отключаюсь. Сквозь гул в ушах слышу собственное рычание, через туман в голове даю команду сжаться руке. Пальцы смыкаются в белый кулак, я отвожу плечо, замахиваюсь, вкладывая всю силу, что у меня есть, тащу руку к его лицу и… Останавливаю себя в сантиметре от его головы. Смотрю в бесстыжие глаза, полные испуга, слышу материнские всхлипы, и хочу дотащить кулак, но заставляю себя опустить руку. Разжимаю пальцы на его футболке, отхожу на шаг и сразу ныряю в свою комнату.

В комнате нет ни звука, только грохот моего сердца и тяжелое, сбитое дыхание. Прислоняюсь спиной к стене и закрываю глаза, пытаясь загнать зверя внутрь. Он вырывается, отчаянно просится наружу, но я невидимой рукой заталкиваю его назад.

Я не такой. Я лучше. Я никогда не стану, как он.