Часть 2. Глава 10
Глава 10
1553 год, 15 августа, Тула
Купец Агафон стоял на крыльце своей хаты и тихо, вполголоса беседовал с приказчиком. Он, конечно, предвкушал осенний барыш, но повседневные дела и суета торговая никуда не девались. И Агафон, как и должно крепкому купцу, считал, что копейка рубль бережет, а потому не чурался малых сделок и мелкой торговлишки. Во всяком случае тогда, когда иной не наблюдалось.
- Батька, - тихо произнес ему на ушко вбежавший на подворье слуга, - тама едут.
- Кто едет?
- А пес их знает! - искренне произнес слуга. – При оружии, на конях, но не татары. Кажись наши. Но за то не ручаюсь…
Агафон нервно перекрестился и вышел в ворота своего подворья.
Так и есть – по улице медленно и вальяжно двигался конный отряд. И, судя по тому, что шума никто не поднимал - это были свои. Ну, во всяком случае те, кто также, как и туляки служили царю.
Впереди двигался тот самый мужчина, что весной приезжал в Тулу с грамотой царя. А потом с Андреем напился. Как тогда Агафон выяснил – десятник московской службы. В этот раз он прибыл не на лодках, а верхом, будучи при полном параде. И восседал он не на мерине, а на коне. Не на добром, конечно, но все же. В заводных у него шел хороший такой крепкий мерин. Совокупно рублей так на семьдесят тянули эти два «волосатых мопеда». Доспех на нем тоже был богатый, а именно бахтерец[1]. Без каких-либо украшений. Но все равно – дорогое удовольствие. Статусное. В дали от Москвы такой себе могли только сотники позволить, да и то – не все. К нему шел цельнотянутый шелом с наносником и бармицой. На поясе висели сабля с кинжалом. К седлу приторочены саадак[2] с круглым щитом. В руке же покоилось легкое копье.
Богато. Во всяком случае по местным меркам.
Но оно и не удивительно. Десятник московской службы и поместье имел не меньше, чем у сотника городовой. И населено это поместье было намного обильнее. И оклад деньгами получал регулярно, а не по случаю. И от царя иной раз перепадало, тем более, что службу разную ему служил. И дела всякие вел. И с тех же походов успешных трофеев обильнее брал.
Так что по богатству, могуществу и влиянию десятник московской службы был как бы не выше, чем сотник городовой. Или, во всяком случае, сопоставим. И это гость демонстрировал в полном объеме.
За ним ехало четыре послужильца. В панцырях[3] да шеломах, при саадаках и саблях с копьем, да при щите. Плюс два кошевых слуги при саблях, «упакованные» в тегиляи и шапки бумажные. Все на меринах разной степени паршивости. Да с заводными.
Потом двигался его десяток, состоящий из семи поместных дворян. Один из которых имел послужильца. Все в панцырях да шеломах. У всех сабля, саадак и копье со щитом. Ну и еще столько же кошевых.
Приличная такая кавалькада получалась. Двадцать всадников.
Агафон окинул наметанным взглядом все это богатство и с уважением поклонился десятнику. Сразу было видно – едет человек при деньгах. Тот ответил коротким кивком с едва заметной усмешкой. Купца он помнил по прошлому визиту. А вот тот его, похоже не признал. Ну либо вида не показывал.
Кивнули.
И разошлись.
Купец вернулся на подворье, а гость повел свой отряд в кремль.
- Доброго дня хозяин, - поздоровался десятник с новым воеводой Тулы.
- И тебе мил человек, - несколько напряженно ответил воевода. Ему такие гости были ни к селу, ни к городу. Обычно от них добра не жди. Либо беду какую несет, либо беспокойство.
Десятник молча протянул грамотку дьячку и стал дожидаться решения. С легкой блуждающей улыбкой. Его почему-то все происходящего веселило. Да и прошлый воевода, отбывший к новому месту службы, был как-то привычнее. А этот… ну так он вообще в минувшей заварушке никак не участвовал. Поэтому и казался чужеродным элементом.
Воевода прочитал поданное ему. Удивился. Но не сильно. И пригласил десятника с поместными дворянами откушать с ним да побеседовать. Остальных же, как и коней, по его словам, также обиходят.
- Так почто тебе этот Андрейка дался? – начал выпытывать его воевода. – Натворил он что?
- Не велено сказывать.
- Вот ты заладил – не велено то, не велено это. Кто же тебя послал то сюда?
Десятник молча улыбнулся и скосился глазами наверх.
- Сам что ли? – ахнул воевода.
- Я тебе этого не говорил, - ответил десятник, но сам при этом кивнул. Ему ведь сказано был не болтать, вот он и не болтал. А дать понять, что к чему, так ведь по-разному можно.
- Конечно-конечно, - охотно и громко согласился с ним воевода, прекрасно знающий о том, что и у стен есть уши. – Удумал по глупости. Но не велено, так не велено. Чем я могу помочь в деле твоем?
- Проводник мне нужен до поместья Андрейки. На конях пойду.
- На конях пойдешь? Да зачем? На лодке же быстрее и сподручнее.
- Так дашь проводника?
- А чего не дать? Дам конечно. У меня тут как раз три обалдуя воду мутят. Вот пусть и проветрятся. Когда они тебе потребны будут? Ты же с дороги с людьми своими. Отдохнешь может?
- Может и отдохну, - кивнул десятник, немного прищурившись. Его ведь не просто за парнем послали…
Ближе к вечеру к купцу Агафону зашел отец Афанасий.
- Слышал? – с порога спросил он.
- Чай не глухой. Много чаво слышал. Птички поют. Ветер воет.
- Шуткуешь?
- Случилось чаво?
- О том, что десятник московской службы прибыл со своими я, мню, ведаешь?
- Ведаю, - кивнул Агафон и огладил свою бороду. – Я его сразу вспомнил, как увидел, но виду не подал. Чаво человека смущать? Он ведь вон в какой кумпании. Да ты и сам его помнишь. Он по весне в кабаке с Андрейкой нарезался винишка, а потом у Степаниды на лавочке песни орал всю ночь. Спать ей мешал. Коли не уважаемый человек – она бы его ухватом огрела. Ей ведь в то время голову ломило, словно черти в набат били над ухом, а тут еще эти песняры.
- Да, - улыбнулся Афанасий, - если бы ее проклятья сбывались, то десятник там же на лавочке в жутких мучениях и издох. И Андрейка с ним. И почитай еще добрая половина города, включая собак, кошек, крыс и прочих тварей небесных.
- Любит она языком потрепать… да… А что не так-то? Что ты прибежал?
- Они по Андрейкину душу. Током не поболтать. В Москву зачем-то повезут. Мню не пряники вкушать.
- Да идишь ты!
- А то, что с воинами прибыл – силой брать станут, коли противится начнет. Верно до Государя нашего его озорства дошли.
- Беда… беда… - покачал головой Агафон, барыши которого стремительно начали скрываться за горизонтом. Прямо язык показали. Посмеялись. И побежали, весело виляя жопкой.
- Мне сказали в городе быть. Как возвернуться с поместья, с ними поеду. – тяжело вздохнул Афанасий и покачал головой. – Ох грехи мои тяжкие.
- Да ты не кручинься, я за домом твоим присмотрю. Да и за церковью всем миром присмотрим. Чай не звери дикие, все понимаем.
- Как бы и тебя тоже не поволокли. – тяжело вздохнув, заметил Афанасий. - Вновь людей расспрашивают. Вновь носом роют. И про краску, мню, и про иное. Государь наш верно осерчал.
- Грозные десятник?
- Да как сказать. На вид – ласковый, улыбчивый. Говорит, словно стелет перину пуховую. Да только глаза холодные.
- Андрейку бы предупредить. – покачав головой заметил купец.
- Ой не связывался бы ты…
- А чего связываться? – грустно спросил Агафон. – Мне из города все одно надо куда-то на время затеряться. Вот его заодно и предупрежу. Он ведь и сам хотел, чтобы я ему сена привез. Оно хуже не будет. Да уж. Дела… А ты случаем не ведаешь, когда они ко мне пойдут?
- Как не ведать? Ведаю. Они ныне Кондрата, Федота и Акима опрашивают. Потом за тех воинов, коим Андрей через Кондрата меринов подарил. В обход старшин. Где это видано? Ох охальники… ох порубит их буйны головушки царь-государь…
- А при чем тут старшины?! Они бы поделили стервецы! – погрозил кулаком возмутившийся Агафон. – Вон как поместье Петра покойного поделили, так и это тут. Ни кола, ни двора не оставили. Все растащили. Всех увели. А ведь обещались его в целости Андрейке передать. Су…! Лгуны! Обманщики!
- Ты поосторожнее со словами, - одернул его Афанасий. – И не за такое на дыбу поднимали.
- Правильно Андрейка сделал. У меня бы духу не хватило. А он – молодец. Коли бы по прошлому лету полк наш весь конный да оружный был, то и купцы потерь понесли немного. И народишка меньше побило. И землицу так не разорили. А то ни боя принять толком, ни супостата остановить. Мы едва ноги унесли. И много ценного лишились. А эти, вояки, вперед нас пятками сверкали. И я их понимаю. Когда у тебя на весь полк всего несколько десятков готовы воевать, то и не так побежишь. Твари… - прорычал Агафон, который по прошлому лету понес большие убытки.
- На все воля божья! – философски заметил Афанасий с максимально примирительным тоном. Ему то, куда пошел этот разговор, совершенно не нравилось.
- Вот и я о том глаголю! Будь я проклят, если Андрейка коней не по Божьему провидению в дар воинам, что нуждались, преподнес. Ибо видит, видит Всевышний наши страдания! Слышит наши молитвы!
- Истинно так, - перекрестился Афанасий, немного скривившись. Ему эта трактовка очень не нравилась. Но, к своему сожалению, он слышал ее слишком часто от прихожан последние дни. Не только поместным дворянам, которым перепало по мерину, но и простым горожанам понравился поступок Андрея. Ибо от крепости городового полка зависело их жизнь с благополучием.
Здравое зерно в этих рассуждениях было. Но старшинам такой вариант не нравился совершенно. А воевода так и вообще за голову хватался, поняв, что вляпался в дерьмо, которое ему оставил по наследству предыдущий временщик. Из-за чего, по мнению священника, усугублялось недовольство народишки командным составом. А так и до бунта недалеко…
Еще немного поболтали, и отец Афанасий удалился. Он не хотел, отходить на долгое время от церкви и дома. Уже ведь трижды его выдергивали к воеводе. И каждый раз что-то интересное, что-то новое. А упускать что-то в этой истории он не хотел совершенно. Ибо чревато…
И надо же было такому случиться, что в воротах подворья купца они встретили того самого десятника.
- Мир тесен, отче, - вполне жизнерадостно произнес десятник и искренне улыбнулся. – Что тебя привело отче в гости к уважаемому купцу?
- Так… это… - растерялся священник, отчетливо испугавшись.
- Я за ним посылал, - нашелся Агафон. – Мне по делам торговым нужно отбыть из города. Вот и решил посоветоваться с отцом Афанасием о душеспасении. В какой день к нему на исповедь да причастие прийти. Как лучше поступить. И можно ли как грехи свои замолить, ежели неделю иную без причастия останусь.
- Это отрадно слышать! – расплылся в издевательской улыбке десятник. – Душеспасение – это то, о чем мы все должны заботится с особым радением.
Повисла тяжелая пауза.
- Я поговорить хочу с тобой, - нарушил ее десятник, обращаясь к купцу.
- О чем же, мил человек?
- Как ты докатался до жизни такой, - усмехнулся десятник. – Али как мне объяснишь, что гостя в дверях держите?
- Ах ты ж боже мой! – всплеснул руками Агафон. – Входи, конечно, входи! – И отступил, давая проход. А у самого глазки бегали-прыгали так, что не знали, куда с лица деться…
Спустя четыре часа Агафон уже отчалил на лодках от Тулы. Никогда в своей жизни он не собирался на торговые дела ТАК быстро. Никогда у него при этом ТАК не вибрировало одно место.
Десятник задавал ОЧЕНЬ неудобные вопросы в отношении обстановки в Туле. Все выглядело так, словно бы кто-то захотел найти крайнего за разорение посада минувшим летом. И его чуйка подсказывала – нужно быть подальше от всех этих разборок. Даже если на нужной стороне выступишь и царю поможешь, то добром это может и не закончится. До царя далеко, до Бога высоко, а недругов влиятельных можно вот прямо тут нажить. И подворье ему спалят отнюдь не по решению высокого суда, а из банальной мести. И хорошо если не убьют.
Кроме того, Агафон спешил к Андрею, пытаясь опередить неприятности. И предупредить, как человека, что спас близких ему людей. Так и торговлишку провести раньше, чем туда доберется этот десятник. Ведь товар, о котором парень ему говорил могли в случае чего конфисковать.
И не зря, не зря спешил. Хоть и не знал толком готово ли у парня или нет. Андрей готовился. Осторожно, но готовился. Так, чтобы лишних вопросов не вызывать у своих людей.
Кузнецу требовался уголь? Требовался. Вот его и жгли в той глиняной «реторте», выгоняя заодно деготь и древесный спирт, али скипидар. И, смешивая в правильных пропорциях, фасовали. А потом фасовали по вылепленным на оправке горшкам с притертыми крышками.
Золы от хозяйственной деятельности тоже получалось немало. Поэтому Андрей тихонько, фоном из нее выделял соду с поташом. Да с желтой кровяной солью возился, но сильно меньше и еще более аккуратнее. Как и с железным купоросом. Без отрыва от основной деятельности. Благо теперь это все делать было легче.
Так что к середине августа у него уже было три десятка горшков со «светильным маслом», по пять литров в каждом. А также все необходимое для того, чтобы буквально за пару часов сделать еще краски. Той самой берлинской лазури. Гривенок на пять, не меньше.
В виде готового продукта он краску не хранил от греха подальше. Слишком рискованно. Но не забывал о том, что она может внезапно понадобится. А может и не понадобится. Черт его знает, как дело повернется. Поэтому подготовился, но лишних движений прежде срока не делал…
[1] Бахтерец представлял собой кольчугу с рядами узких горизонтальных пластинок, вплетенных в кольчужное полотно с нахлестом в 2-3 слоя. После панцыря (кольчуги) и тегиляя (стеганки) представлял собой самый распространенный доспех Руси XVI века. В отличие от зерцального доспеха, который был доспехом боярского класса, бахтерец был подешевле и доступен состоятельным помещикам. Иные кольчато-пластинчатые доспехи были распространены сильно меньше и, как правило, были рангом или схожи с бахтерцем или выше, из-за более крупных пластин.
[2] Саадак – комплект из лука налучьем (чехлом) и колчаном со стрелами.
[3] Панцырь – это кольчуга из небольших, плоских колец, собранных на гип (шип - треугольные, плоские заклепки).