Глава 7. Олух Рыжий

Старейшины были правы: Вера Кот стала истинным наказанием для Олафа Рыжего. Вряд ли Фрейя могла придумать что-то позабористей. Всю ночь он проворочался, пытаясь как-то побороть плоть, но та упорно побеждала в сражении. Под утро он как-то забылся сном, в котором Вера Кот тёрлась об него, как настоящая кошка, и дело у них пошло, но потом он неожиданно проснулся. И слава Одину! Не хватало так опростоволоситься перед валькирией. Посадить пятно на свою репутацию. В районе штанов. Но всё обошлось. Обошлось. Хотелось бы, чтобы обошлось по-другому, но раз уж заслужил, то нужно принимать, как есть. За завтраком Вера Кот рассказывала удивительные вещи о волшебных самодвижущихся телегах, похожих на дома. С дырами, как двери, только не для того, чтобы в них выходить, а чтобы смотреть во двор. Хотя чего туда смотреть, что Олаф там не видел? В прозрачный нетающий лёд, которым эти дыры закрывали, чтобы не дуло, тоже верилось с трудом. Как и в тёплые дома на колесах. Олаф и сам не дурак был приукрасить рассказ выдумкой, но чтобы так придумать!.. Так придумать он бы не смог. Да и вряд ли бы кто-то смог. У Олафа было страшное подозрение, что это вообще не придумано! Точнее, придумано. Но не Верой Кот, а каким-то головастым человеком, а другим – рукастым – воплощено в жизнь. Как удивительная подошва на сапогах у Веры. Или веревочный крепеж через дырочки в коже. Ведь ничего сложного! Но почему-то в Хильдисхофе никто не додумался. И Олафу ужасно, невыносимо хотелось взглянуть на это собственными глазами: на повозки, нетающий лёд, дома в десять домов, стоящих один на другом и взлететь без крыльев в специальной комнатке, которая ведёт прямо в верхний дом, глядя на себя в такую отполированную поверхность, чтобы видно себя было, как будто на другого человека смотришь. И это, да простит покровительница плотских наслаждений Прекрасноликая Фрейя, было даже невыносимей, чем спать, обнимая нежный стан Веры Кот. Единственное, во что Олаф никак не мог поверить, – что её кто-то украл. Не потому что Вера Кот не представляла собой никакой ценности. А потому что никто не ворует для того, чтобы выбросить. Эта мысль вернула его к событиям минувшей ночи. Олаф, что бы о нём ни говорили, дураком не был. И пусть не имел невесты, но с женским полом обходится умел, благо его семья к влиятельным родам не относилась, и на его похождения смотрели сквозь пальцы. Он понимал, что валькирия не готова делить с ним ложе. В плотском смысле этого слова. Поэтому позволил ей устроиться на ночлег, не смущая своим присутствием. А сам пошёл в кузню: там тепло. И был схрон с едой на случай, если работа срочная и нет времени сходить до дома. Шел и размышлял о том, насколько жестока бывает судьба: показать Деву Мечты, ради которой Олаф был бы даже готов остепениться. И тут же забрать. Потому что сам Олаф для Веры Кот вовсе не предел мечтаний. И это было очень, очень обидно. До кузни было не столь далеко. Олаф дёрнул на себя дверь – и с удивлением обнаружил, что в горне горит огонь. А за столом, где он обычно занимался своими поделками, сидел мастер Хёггвандиль. Увидев подмастерье он смутился и попытался прикрыть рукавом то, чем занимался. Потом как-то разом выпустив воздух, признался: – Хотел жене подарок сделать. Тоже браслет. – Он убрал руку, показывая заготовку-косицу из бронзы. – А не выходит, как у тебя. Ты чего здесь забыл на ночь глядя? – В Горный Хёрг сегодня ходил. – Олаф поставил к горну котел с медовухой. – Старейшины меня туда вымаливать прощение у Фрейи послали. – Ну. – Мастер Хёггвандиль подтвердил, что в курсе. – И мне в руки там валькирия свалилась. – Ты хорош заливать! – возмутился кузнец. – Да я не вру! Она у меня сейчас. Я её к старейшинам водил. А они сказали, чтобы я её назад отнёс, откуда взял, – поделился Олаф и сел рядом с мастером, повернувшись к пламени и горестно понурил голову. Олаф намеревался пересидеть здесь, пока Вера Кот будет укладываться, потому потянулся к фибуле, чтобы расстегнуть полы плаща, и наткнулся пальцем на неровность под ней. Похоже, какая-то колючка. На ощупь Олаф выпутал её из овчины и ахнул, такая красота оказалась на его руке. Это была женская сережка, но такой искусной работы, что это казалось немыслимым. Тонкие веточки отполированного белого металла, похожего на серебро, но невероятно чистое, складывались в снежинку. А в центре множеством граней переливался льдисто-голубой камень. Скорее всего, в другом её ухе висела такая же, но Олаф не увидел её. Ушастая шапка с длинным серебристым мехом и золотистые волосы скрывали ушки валькирии. Но это чудесное украшение было выполнено рукой мастера из другого мира. – Откуда у тебя это? – Строгий Хёггвандиль с трепетом провёл мозолистым пальцем по украшению. – Это Вера потеряла, – опечалился Олаф, потому что рядом с такой неземной красотой его браслет выглядел жалкой поделкой первогодки. – Валькирия. – Так ты её правда привёл?! Всё же слава – вещь такая, не всегда полезная. И не всегда приятная. Мастер не поверил его словам. Неприятно. Олаф кивнул и пошёл к котлу с деревянной чашей. – И как она? – заёрзал мастер. – Красивая. Очень. Только тоненькая совсем. И нежная. – Образ Веры Кот отзывался в душе щемящей тоской. – А почему её нужно обратно?.. Олаф снова тяжело вздохнул, сделал пару глотков. – Потому что ей у нас не нравится. Она хочет домой. Мастер кивал, разглядывая камень на свет огня. – Но я не думаю, что в Хёрге мы найдем способ её туда отправить, – признался Олаф. – Я вообще не уверен, что он существует. – Спроси у годи Ульфа. – Годи сердится на меня. И тоже велел нам уходить… Сейчас, при свете огня в горне, всё выглядело совсем печально. – Подари её мне? До Олафа не сразу дошло, что мастер говорит не о Вере Кот, а о её серёжке. – Я не могу. – Я заплачу́! Кто угодно заплатит. За это можно запросить какие угодно деньги у самого конунга! – Она принадлежить Вере, мастер. Я должен вернуть её. Олаф ожидал, что мастер рассердится и будет ругаться, но тот лишь расстроенно кивал головой. – Да, я понимаю тебя, ученик. Ты выдержал испытание на честь. – А потом, помолчав, добавил: – И я тоже. А ведь он мог бы не пройти. И Олаф остался бы где-нибудь с перерезанным горлом. И валькирия Вера тоже. Ведь у неё осталась ещё одно такое сокровище. Уходить нужно с рассветом, чтобы никто не узнал и напал. Не все смогут пройти испытание на честь. – Если вы не найдете выход в Хёрге, идите в Священную рощу Оттархёрга, к Рагнару Мудрому, может, он вам что-то подскажет. – Мастер сжал в руке серьгу и, сделав над собой усилие, разжал кулак и раскрыл ладонь, чтобы Олаф мог её взять. Он был прилежным учеником и извлёк урок. Серьгу он привязал на шнурок и повесил на шею, за пазуху. Поблагодарил учителя и поспешил домой, чтобы убедиться, что с Верой не случилось ничего непоправимого. Олаф поднимался в Хёрг с тайным волнением. С одной стороны, он не хотел, чтобы Вера Кот вернулась в свой мир, а осталась с ним. Потому что уж очень хорошо смотрелся его браслет на её хрупком запястье, будто там ему и место. И в доме Олафа Вера Кот не казалась лишней. Или чужой. Но, с другой стороны, понятно было, что вряд ли будет она счастлива в Хильдисхофе. А Олаф искренне хотел, чтобы она была счастлива. Он не хотел стать для неё наказанием. Поэтому с одной стороны, Олаф в глубине души надеялся, что не найдётся в Хёрге никакой потайной двери в дивный мир валькирии. И годи Рагнар не найдет. И Вера останется с ним. А с другой, той, которая болела за Веру, хотел найти подсказку. Разумеется, никаких ворот и сверкающих дверей ни с какой стороны не было. И на потолочном своде тоже не было. На лице Веры отразилось разочарование. И она посмотрела на Олафа так, будто именно тот был в этом виноват. Олаф запалил ритуальные факелы. С последнего его пребывания здесь ничего не изменилось. Ни-че-го. Вера шла вдоль стен и вела пальцем по выбитым в камне рунам. – Что тут написано? – спросила она. Олаф дернул плечом: – Разное. Восхваления Фрейе. Песни. Пожелания. Ты не умеешь читать? – Умею. И читать, и писать, и считать. Но по-нашему. – Но ты же говоришь на нашем языке? – удивился Олаф. – Мне кажется, это вы говорите на нашем языке. Не знаю, почему мы друг друга понимаем. А какая руна обозначает слово «кот»? – Она обернулась, остановив палец на одиночной руне «хагалаз». – Вот эта руна и означает. Точнее, руны «кот» не существует. Но считается, что кот – её тотемное животное. – Как всё сложно. А как будет «Вера»? – Вера – в смысле «верить»? Это одно из толкований руны Одина. – А как она выглядит? – заинтересовалась Вера. – Никак. На рунах это пустое место. В сейде – магии – эта руна означает судьбу и воздаяние: кто что заслужил, тот то и получил. Олаф не задумывался над таким толкованием появления Веры в его жизни. – То есть можно сказать, что здесь написано моё имя? – усмехнулась она. – «Вера». – Она показала на пустое место. – «Кот». – Сдвинула палец на «хагалаз». – Можно сказать, меня запечатлели в веках! А что ещё здесь написано? – Это песня:  «Луч луны полнойПуть проложит в небо,Туда, где никто преждеИз сынов Инглингов не был.Пернатой наперсницы ФрейиВзмах крыльев дорогу укажет.Тому, кто тверд волей,Тому, кто душой краше.С собою сумей сладить,В желаньях познай меру…»  – Так! – прервала его Вера. – Так. Подожди. Мы вчера встретили дедка чокнутого… – Годи Ульф – чокнутый дедок?! – возмутился Олаф. – Годи Ульф – уважаемый человек, жрец Фрейи! – Да… богиня с ним. Что он там говорил? Когда выгонял нас. Он тоже что-то про полнолуние… – Да. Что ворота закроются в полнолуние. И про сову что-то… – Олаф сдвинул шапку на лоб и почесал в затылке. – А сова – это священная птица Фрейи? Он кивнул. – Это не та ли сова, что преследует нас со вчерашнего дня? А полнолуние когда намечается? – Сегодня, – дошло до Олафа. По хребту пробежал холодок ужаса. Знакомая песнь внезапно повернулась к нему совершенно другой стороной. Вот кого он не ждал пакостей, так это от песен! – Йеллоустонский ётун… – выдохнул он. – Ёкарный бабай! – рыкнула Вера. – И вот это всё здесь было ещё вчера?! Ну ты… о-олух. Рыжий. – Вообще-то, вот это всё было здесь ровно столько, сколько я знаю это место! Как я должен был понять, что оно имеет к тебе какое-то отношение?! – завелся в свою очередь Олаф. – Ладно. – Вера подняла руки. – Ладно. Лучше поздно, чем никогда. Хотя лучше раньше, чем позже. Где мы теперь будем искать эту, с позволения сказать, пернатую наперсницу? – Она воткнула руки в боки, будто намеревалась её поймать и ощипать. В этот момент в арку входа впорхнула снежная сова, опустилась на алтарь и, всем своим невозмутимым видом показывая, что лично она никуда не спешит, начала чистить свои перья. – Прости нас, сова. Мы всё поняли, – повинился Олаф. – Мы так больше не будем, – поддакнула Вера, мгновенно растеряв боевой пыл.