10. Зимний фьюжн

— Ты о своем стороже не забыл? — спросила я, когда Гай вернулся всего с тремя пакетами.

— Я забыл о тебе. Вернее, пожалел… Для тебя только стейк и капуста, квашеная, потушить…

— А… Отмазка, что я такое не ем, не принимается?

— Поздно, нужно было раньше говорить, — Гай пристегнулся и завел машину.

— Первого января такое не ем. Мы не в Чехии…

Я зря это сказала — Гай, секунду назад улыбающийся, пусть и издевательски, заметно помрачнел.

— Пива чешского нет. Я думал сварить глинтвейн из белого вина, взял яблок. Но есть ирландское и немецкое, если так хочется…

— Я не любитель пива…

— И стейков, и кислой тушеной капусты, я понял…

Мне его злость не очень была понятно, но я и не собиралась разбираться в причинах — первого января! Взяла телефон, чтобы написать матери, что на пару дней пропаду из эфира, потому что друзья пригласили на дачу. Мама попыталась уточнить, какие, но я ответила, что она с ними не знакома. Я, правда, тоже даже суток с этими друзьями не знакома, но из этой парочки Юпи милее.

— Извини, мне нужно было маме написать, — сказала, поймав пару косых взглядов в сторону бегающих по экрану пальцев. — Теперь готова говорить, — сунула я телефон в карман рюкзачка.

— С мамой много говоришь? — не стал тянуть он с вопросом.

— Про тебя не расскажу, не бойся, — скривила я губы, уже наполовину лишившиеся помады.

И ладно бы мы целовались — я ее съела, и это после завтрака, плотного…

Вот движение плотным не было, и через полчаса мы должны оказаться на месте — ну, так посчитал навигатор.

— В смысле не расскажешь? — вопрос Гай задал уже без злости, ее вытеснило недоумение. — И что ты скажешь родителям про переезд?

Я об этом не подумала, вернее — еще не думала.

— А мы уже на все сто это решили? Или еще сомневаемся? — решила я отшутиться. — Пока не скажу ничего…

— Я не сомневаюсь. Любые проблемы можно решить. Решиться во второй раз предложить такое девушке намного труднее, ты просто этого не понимаешь…

— И не ценю, — перебила я с наигранным смешком. — Именно это ты хотел сказать? Уточнить…

— Нет, я сказал, что сказал. Я готов к тому, что ты испугаешься перемен и мне придется тебя уговаривать, но себя я уже уговорил.

— За пятнадцать минут?

— Я тогда не знал, свободна ты или нет, так что оставь в покое и сову, и глобус, идет? Лучше вот, послушай…

Он включил музыку — странную, больше подходящую для фильмов-ужасов, чтобы еще сильнее подчеркнуть гнетущую атмосферу ожидания новой жизни. Сказочной…

— Такой фольклорный фьюжн тебе нравится? Хотя официально это этно-хаосом зовется, но я не люблю слово хаос, хотя именно из него рождается что-то новое и важное.

— Что за группа-то? Что-то новое?

— ДахаБраха уже классика… Конечно, не факт, что ты увлекаешься фольклором. У меня просто теща пела… Она этнограф из Новосибирского Университета.

— Ты из Новосибирска? Ты вскользь сказал, что переехал к нам откуда-то издалека.

— К вам? — хмыкнул Гай. — У вас земля Ингрии приватизирована, что ли? Я из Омска, но тебе это ни о чем не говорит, понимаю… Ну так, о фольклоре. Они… Ну, моя теща с подружками, собирали песнопения… И в итоге у них записаны песни акапелла для Вертепа, семнадцатый век, кажется… Там много всего… А эти музыканты — украинские этнографы, они сумели продвинуть свое творчество в массы. У моей тещи не было такой цели — они больше про костюмы сшить и чтобы точно по нотам было спето, с сопелкой и прочим… Тебе это ни о чем не говорит, понимаю…

— И теща тебя подсадила на эту группу?

— Нет, — Гай снова помрачнел, и я пожалела о вопросе. — Пани Оксана. Мы просто с ней о жизни говорим, ну… Всплыло в разговоре… О фольклоре, она предложила послушать. Мы вообще с ней просто разговариваем. Кажется, я вообще больше ни с кем и не говорю, кроме нее.

— А с мамой?

— А ты говоришь?

— А ты боишься? — снова нервно хихикнула я. — Ну, что я не то скажу про тебя, да?

— Полина, я нормальный вопрос задал — прямой. Ты говоришь со своей мамой? Или говорила? — посмотрел он на меня прямо, а не искоса.

— О чем? — снова напряглась я.

— Да вообще…

— О мужчинах?

— Да вообще, я же сказал! — Гай даже повысил голос из-за моей такой ярко выраженной тупости.

— Да, конечно! — ответила я тоже громко. — Мы живем вместе… Это естественно.

— А если бы не жили? Не говорили? Говорите, потому что просто третесь вечерами на кухне? А так потребности нет пооткровенничать?

— Пани Оксана всегда подсказывает тебе ответы?

— Нет.

— Ты просто хочешь услышать от меня то, что хочешь? Теорию проверяешь или что?

— Ничего. Я вопрос задал, а ты молчишь…

— Я не успеваю отвечать! — всплеснула я руками. — Да, говорю… Потому что это нормально говорить с мамой. Она же за меня переживает…

— А с папой?

— Нет.

— Он не переживает? — Гай явно решил загнать меня в тупик.

— Почему же?

— То есть он тебя о чем-то спрашивает, а ты игнорируешь?

— Боже, он ни о чем меня не спрашивает! Ему мама все рассказывает… Подробности — это не по мужской части или я не права? Мальчики с папами много всего обсуждают?

— А это нормально проводить такое железобетонное разграничение между мальчиками и девочками в отношении к их жизненной позиции относительно родителей?

— Гай, ты опросников каких-то перечитал? Что за канцеляризмы?

— Это, кажется, стереотипы, что мать без отца не может вырастить нормального сына?

— У тебя же есть отец?

— Я не про себя… Я про стереотипное мышление. У тебя оно должно быть наоборот неординарное, как у творческой личности.

— Я не слушаю фьюжн, поэтому не могу творить, так? То есть ты сделал вывод из моих музыкальных вкусов?

— Мы их вообще не обсуждали, кажется. Реально, я и не ждал, что ты знакома с этно-музыкой. Я бы очень удивился. Мать моя, например, этих улюлюкиваний не признает. И вообще считает, что сказки детям не нужны…

— Но они есть в каждом народе. И очень похожи между собой, кстати…

— Нужны. Даже если мы не понимаем, зачем? — то ли задавал вопрос Гай, то ли делал утверждение. — Но поговорить с матерью у меня не получается. Она не слышит контраргументов.

— Ты любишь сказки, она нет? В этом проблема? — готова была рассмеяться я, чтобы прекратить дурацкий разговор.

— Я не считаю, что она правильно воспитывает Георгину. Не считаю. Но диалога у нас не получается. Точно блок на меня стоит. Вот я и спрашиваю — может, матери общаются исключительно с дочерьми?

— А у пани Оксаны спросить не пробовал?

— Ты считаешь, что она для меня — истина в последней инстанции? Я же сказал, мне просто поговорить не с кем… О том, что болит. Мы же должны быть сильными… Для окружающих.

— Я не хочу, чтобы ты говорил мне лишнее, ладно? — испугалась я ни на шутку. — Не сейчас. Давай пока будем просто… Ну, парой встречающихся людей… Мы не соулмейты по умолчанию. Иначе… — голос мой опустился, как и голова. — Я могу очень быстро разочаровать тебя, не оправдав высоких ожиданий. Я совершенно обыкновенная, пойми меня правильно…

— Это тебе кто-то сказал? Из твоих бывших? Откуда такая низкая самооценка?

Откуда в тебе столько любопытства — кричал мой взгляд. Но в его отражалась стена: непонимания, недоверия, наплевательского отношения к моей зоне комфорта, пусть даже в кавычках. Однако я привыкла к своему теплому пледику, превратившемуся со временем в лоскутное одеяльце. Ты очередная брешь, которую придется залатать. Не больше, но и не меньше. Только откуда в тебе столько гнилых ниток, что они трещат, не успев натянуться?

Какие отношения можно строить с человеком, который в первый же день вытягивает через рот твою душу, чтобы прополоскать в ближайшей луже… Так, почти в луже… Раз пока оттепели нет, то чтобы отбить палками в первом сугробе… Первым после городской черты. Все мои личные красные линии Георгий Георгиевич, не задумываясь, перешел. Бодрым шагом, не оборачиваясь на знаки — осторожно, злая Полька! Я у него новогодняя Полька — девочка из коробочки, сучка из торта, все, как любят избалованные мальчики, чуть-чуть побитые жизнью.

Особо избитым он не выглядит — постель убирает каждое утро, машину регулярно возит на мойку, даже зимой, ботиночки начищены, рожа пусть не побрита, но подстрижена, волосы уложены, взгляд пустой — все, как у всех мажоров. Было б очень плохо, сил бы следить за собой не оставалось, все сливалось бы на самобичевание.

Преувеличиваете вы свою трагедию, милый человек, вам просто нравится ораторствовать. Только вот за бесплатно никто слушать не желает… А я хочу? Так тебе, Полька, тоже заплатят — возможностью не пить чай с мамой на кухне.

— Не думаешь, что у тебя завышенная? И не по себе сверчок шесток ищет? Не навернешься?

— Не понял, — ответил Гай серьезно.

Хотя чего уж там: серьезность не пропадала всю дорогу ни из голоса, ни с лица. Про его слова такое сказать не получится.

— Мы просто можем не ужиться. Просто не ужиться, — повторила уже по слогам. — Будем разную музыку слушать, например. Из уважения друг к другу в наушниках и перестанем слышать друг друга. В нашем варианте это вообще капец просто… Мы не знакомы, понимаешь?

— Я уехал от всех знакомых, чтобы начать новую жизнь.

— Давно? — в горьким смешком вставила я ему иголку если не под ноготь, то хотя бы в подкорку. — Не уехал. А новую жизнь начал…

— Пять лет я тут. Новая жизнь мне не нравится. Ты это хотела услышать?

— Я ничего не хотела. Я не программирую собеседников на правильны й ответ. Ты меня пытаешься под нужные тебе рамки подогнать? Может, тогда серую мышку поищешь? Я одинокая, но не мышь.

— Кошка? — улыбка чуть тронула его губы.

— Я не как все. Я — алебрихе. Знаешь, что это такое? Это тоже из народного творчества.

— Какого народа?

— Мексиканского. Это тоже фьюжн, как в сказке Сутеева, помнишь? Про гуся, кажется, который считал, что самое главное — это внешний вид и просил у других животных подарить себе самый красивые части их тела. Мексиканцы создают сказочных животных — там есть, например, ягуары с орлиными крыльями и павлиньим хвостом, их раскрашивают в разные яркие цвета, чтобы было весело…

— При чем тут ты?

— Ну… Я вот тоже такая красивая… Мать просто в салоне красоты работает, так что мне положено… И всем по частям я нравлюсь, а вся целиком, как личность, никому не нужна… Вот не нужно мне еще по твоему желанию павлиний хвост присобачивать…

— Все равно не понял, к чему ты… Ну, все это… Только что произнесла.

В ответ я рассмеялась — впервые не нервно, а от всего сердца, пусть и бьющегося на пределе.

— Сама не знаю… Но… Как в старой песне — давай, слепи меня из того, что во мне уже есть, и полюби… результат, — добавила, чтобы не напроситься на какой-нибудь грубый сарказм про любовь. — Я не глина, хотя и из глины иногда украшения делаю, полимерной… Хотя тебе это ничего не говорит. Хватит, Гай… Я же попросила помолчать…

— На что ты обиделась? Если будем молчать, ничего не получится. Я уже натрахался молча до судорог, мне этого не надо…

— Тебе нужен стейк и тушеная капуста — я уже поняла это и приняла на себя роль повара-самоучки. Я не хочу быть еще и психологом-любителем. Я согласна на тройственный союз: я, ты и пани Оксана. Договорились?

— Помолчать до дачи?

До дачи новых показаний? Ты не выдержишь…

Нет, Полька, тебе общение с мужиками противопоказано. Когда у тебя в первые же секунды разовьется какая-нибудь заметная аллергическая реакция на идиотов, типа вырастание носа, как и Буратино, тебе станет легче жить… Нужно было правильно желание под елкой загадывать, а не чтобы все получилось… Что такое “все” — извечный вопросик идиоток.

— Хотя бы… — выдохнула я и стала вслушиваться в слова песни.

Зря, эта оказалась из немецкого фольклора…

Дача не была дачей, это был если не элитный, то очень благоустроенный дачный поселок с вычищенными зимой дорожками, чем не может похвастаться наш славный город. Они разбегались в разные стороны за главными воротами, которые держали на замке. Как и ворота замка, если так можно было назвать трехэтажное строение, к которому мы подкатили.

— Возводили его из пепла, — обернулся Гай назад, чтобы взять на руки собаку, которая на подъезде к дому засуетилась, забегала от окна к окну и даже начала подвывать. — Я серьезно, — встретился он со мной носом и глазами. — Купили у погорельца. Пошли, зараза… Зря радуешься, твоих никого… Заразой он назвал Юпи, но подумал, возможно, и обо мне тоже.

В трехъярусном доме отсутствовал гараж, зато под зимним садом — застекленной верандой на втором этаже — находилась крытая площадка для четырех машин. Сейчас там стояло два внедорожника, к ним добавился третий и осталось место еще для одной машины.

Сергей оказался довольно молодым — впрочем, Гай и назвал его в разговоре парнем, ему тридцать, не больше. В этой тонкой куртке он, наверное, дорожки лопатой чистит. Спросил, быстро ли доехали. Гай не ответил, сказал забрать собаку и не пускать в дом, чтобы нас не беспокоить. Дополнительно пообещал занести к нему продукты.

— Это нам, — Гай сунул мне мешок и указал на входную дверь. — Иди… Я мигом.

На двери, как в западных фильмах, висел искусственный еловый венок с красными бантами и золотыми колокольчиками. Они, кстати, звякнули, когда я открыла дверь. Подошвы вытерла еще на коврике — истоптала морду Санта Клаусу: тот, кто делает подобные принты на коврики для ног, не думает, что по нему ногами ходят? О тех, кто подобное покупает, у меня мнение особое… Защищающее дизайнеров от нападок моего внутреннего критика, рождают спрос ведь не творческие люди, а придурковатые с деньгами.

Дом был по-настоящему зимним — выкрашен белой краской и внутри, и снаружи, и если наличники и водостоки выкрашены темно-зеленым, то внутри — начиная с кухни, акценты делались исключительно серо-голубыми портьерами и ковриками на темном деревянном полу.

Я не успела раздеться в одиночестве, только разулась, опустив мешок с продуктами на скамеечку для обуви.

— Улыбнулась, входя в дом? — спросил Гай, захлопнув дверь. — Вас снимает скрытая камера.

— Что?

— Надеюсь, мать на время отпуска выключила на телефоне уведомления с наружного наблюдения.

— Что? — мои пальцы застряли на середине молнии.

— Она могла не запомнить тебя. Ты была без шапки и куртки…

— Что? — продолжала стоять я с полуоткрытым или с полузакрытым ртом.

— Да расслабься ты, Поль! Ну если бы я скрывал тебя, поперся бы на дачу? Здесь везде камеры, так что целоваться не лезь. А если лезешь, то делай это красиво, не как в порно, а как в эротике…

— Ты издеваешься? — повысила я голос, но не положение рук.

Дать ему в нос? Как, когда руки даже не опускаются…

— Предупреждаю, — расхохотался Гай и дернул вниз застрявшую в шоке, как и я, молнию. — Расслабься, Поль! Мы же живем в цифровую эпоху, каждый наш шаг записывается. Каждая транзакция, как денежная, так и сексуального плана. Каждый новая связь понижает степень свободы — закон физики. Ну чего ты пнем стоишь, повернись!

Я повернулась к нему спиной, и Гай освободил меня от куртки, повесил ее на вешалку рядом со своей.

— Полы с подогревом? — спросила я чуточку зло.

— Могу дать тапки. Как тебе удобней.

— Босиком удобней.

Вернее в носках. В них я пошла за Гаем в кухню.

— Наверх не ходи, там холодно. Сейчас горячий воздух поднимется, а потом мы включим у меня обогреватель.

Я обернулась к камину — он пылал. Ну… Он был электрическим, но не экраном с картинкой, а довольно реалистичной вставкой полена с имитацией пламени, которое отражалось на задней стенке очага, и даже со звуком щелкающего огня.

— Красиво, — сказала я не про огонь, а про украшенную свечами и еловыми лапами белую каминную полку.

По обе стороны между камином и окнами на стене висело по длинному шведскому гному. Даже на столешнице стоял букет из красных ягод — знаменитый рождественский букет, а на подоконниках красовались огромные красные цветы в горшках — пуансеттии, в этом году я тоже купила себе маленький квартирный вариант, а тут куст поднимался до середины высокого окна. Перила лестницы завивали гирлянды с огоньками, горящими даже сейчас днем. С потолка свисали сверкающие снежинки.

— Как можно было уехать от такой сказки? — сказала, глядя на елку под три метра, над которой оставалось место для огромной звезды.

В унисон с моим вопросом прозвучала просьба к компьютерной системе дома зажечь для нас елку.

— Мы больше не встречаем Новый год дома. Причину понимаешь… Мать только для… — Гай замялся. — Ребенка дом украшает. Они двадцать пятого декабря Рождество справляют шумной компанией.

— Вы католики?

— Нет, просто сумасшедшие.

Гай сунул пакет с продуктами в холодильник, не разбирая.

— Чего тебе хочется? — спросил, когда я встала по другую сторону кухонного островка.

— Из еды?

— Нет… Могу предложить чай с печеньем, если голодная. Я так… Вообще… Есть сауна, можем включить. Можем просто фильм посмотреть. В подвале кинозал. Можем погулять сходить, если тебе хочется немного померзнуть перед сауной.

— В сауне тоже камеры?

— Ты серьезно спрашиваешь?

— А почему нет? — вздернула я подбородок.

— Нет, как и в спальнях, кроме детской. Только окна на сигнализации. Куда смотришь?

А я смотрела на стену с портретами — в основном Георгины в разных красивых платьицах. Были и общие. С родителями. И даже с Гаем. С одним.

— А вы с сестрой очень похожи, — обернулась я к нему. — Офигенно, как… Одно лицо просто. А ты на мать похож. Говорят, это приносит сыновьям счастье.

— А девочки должны на пап походить по твоей логике?

— Так говорят, — опустила я глаза.

— Выходит, я исключение из правила.

— Тогда, — подняла я глаза. — Пусть тогда Георгина будет исключением, только со знаком плюса.

— Не получится. Она-то на отца похожа, копия..