Глава 3

– Ничего себе… – восхищенно протянул Ладников, рассматривая панно полтора на два метра, закрепленное на одной из стен библиотеки, между двумя стеллажами-пеналами со стеклянными витринами и дверцами. В оных были расставлены, как экспонаты в музее, различные вещицы (от солидного серебряного портсигара с именной гравировкой и до стильной женской шляпки, что носили дамочки в тридцатых годах прошлого века), разложены пожелтевшие документы, короткие записочки, газеты (видимо, с заметками, в которых упоминались родные) и письма несколькими стопочками. По бокам от стеллажей висели старинные черно-белые фотографии. Качественно отреставрированные, увеличенные и вставленные в рамки.

– Это они? – Ярослав указал подбородком на самый большой среди прочих фотопортрет, висевший на стене.

– Да, – Соня подошла к нему. – Прохор Поликарпович и Агриппина Александровна. Это фото сделано в день их венчания, в семнадцатом году.

На студийной фотографии, выполненной в манере того давнего недоброго времени, выдерживая великолепную осанку (прямую спинку, поднятый подбородок, расправленные плечи) и буквально излучая достоинство и изысканность, сидела на стуле молодая, хрупкая как тростиночка красивая женщина в длинном платье и с уложенными в прическу густыми волнистыми волосами. Из-под подола виднелись элегантные ботиночки на шнуровке на невысоком каблучке. А рядом, положив руку на плечо женщине, стоял высокий, подтянутый, стройный и одновременно крепкий мужчина в парадной форме морского нижнего офицерского чина.

– Ты добыла всю информацию о них? – поинтересовался Ладников, продолжая внимательно рассматривать пару на фото.

– Всю информацию раздобыть невозможно, тебе же это известно лучше всех, – напомнила ему очевидный факт Софья. – Не бывает абсолютно полной информации о людях, она уходит вместе с человеком. Но что смогла, да, все разыскала. Повезло, что у меня случаются частые командировки в Питер. Там, в архиве у коллег, удалось раздобыть бо́льшую часть сведений. Они же оба были родом из Санкт-Петербурга.

– Интересная женщина… Необычная, изысканная и хрупкая на вид, но в то же время с явно весьма сильным характером, – поделился Ладников впечатлением, произведенным на него женщиной на снимке.

– В письмах к бабушке и в некоторых своих дневниковых записях дед часто упоминал ее необыкновенные глаза. «…Твои удивительные, невероятные, яркие до необычайности и прозрачные, как вода в ледниках, голубые-голубые глазки…» – процитировала Софья и произнесла с сожалением: – Жаль, что фотография не может передать цвет ее глаз.

– Этого и не требуется, – возразил каким-то необыкновенно проникновенным голосом Ладников, посмотрев на Софью непонятным взглядом. – Достаточно посмотреть на тебя и заглянуть в твои глаза. Ты такая же стройная и хрупкая на вид и очень на нее похожа. По всей видимости, именно тебе достались поразительные глаза бабушки Агриппины. Или в семье еще кому-то повезло?

– Это очень странно, но нет, до меня ни у кого из родных такого цвета глаз не было, – ответила Соня и поделилась предположением: – Может, и у меня не совсем уж такие же глаза, ведь увидеть их воочию мы не имеем никакой возможности. Ну а дед Прохор в своем восхищении мог и преувеличить их необычность и красоту. Обладая редким уникальным свойством, которое называют «врожденным слухом языка», он очень грамотно писал и умел весьма художественно излагать и выстраивать свои мысли. Его письма бабушке были просто поэмами в прозе. Он ее очень любил.

– А она его? – спросил Ярослав, отвернувшись от Сони и продолжая рассматривать людей на фото.

– И она его, – рассказывала Софья. – Агриппина Александровна была более сдержанна в выражении и проявлении своих чувств и эмоций. Это и понятно, все-таки дворянское воспитание. Да и по характеру она была куда как сдержаннее Прохора. Но иногда в ее дневниковых записях и письмах изливалась поразительная нежность к мужу и любовь.

– Ну еще бы. Вон какой бравый красавец. Орденоносец! – Ладников вновь кивнул на фото.

– Писаным красавцем дед не был, но по сохранившимся письменным воспоминаниям родных и друзей, отличался невероятной привлекательностью. Такой чисто мужской красотой и энергией. Харизмой, как сказали бы сейчас. Он был очень умным и такой… мощной, цельной натурой. И постоянно учился. Окончил курсы красных командиров, потом служил на Балтфлоте. Бабушка учила его иностранным языкам, потом учился на инженера-механика, когда уже университет в Питере открылся… – Соня тряхнула головой, останавливая себя. – Ладно. Я могу долго о них рассказывать.

– Я с удовольствием послушаю, это необычайно интересно, – подбодрил Соню Ладников, отвернувшись от фотографии и посмотрев на девушку.

– У нас несколько иная задача, – напомнила ему Софья, – но кое-что про них еще надо рассказать. Ты же любишь, когда информация как можно более полная, – заметила она и предложила немного искусственным бодрым тоном: – Ну что, обратимся к Древу жизни?

– Давай обратимся, – кивнул Ярослав.

– Тебе как удобней, чтобы я указкой показывала? – поинтересовалась Софья предпочтением гостя.

– Обязательно указкой, – запросил предложенную «опцию» Ладников и пояснил, усмехнувшись: – Ты же знаешь, мне ужасно нравится, когда ты включаешь ученого.

– Ну, давай включу, – усмехнулась ему в ответ Соня, беря указку, находившуюся в углу у одного из стеллажей. Встала напротив генеалогического панно и приступила к пояснениям: – Ну что, смотри: вот это у нас Прохор Поликарпович и Агриппина Александровна Октябрьские, прародители и зачинатели рода так сказать. – Она указала кончиком указки на первые два нижних круга в основании «Древа». Самые большие. – Они поженились в семнадцатом году, когда деду был двадцать один год, а бабушке – восемнадцать. А уже в восемнадцатом у них родился первенец, сын Архип. В тысяча девятьсот двадцать первом году родился второй сын, Павел. И третий сын – Ерофей – родился в двадцать пятом. И тут у нас имеется интересный момент, о котором бабушка, излагая тебе краткую историю, не упомянула. – Соня лукаво-загадочным взглядом посмотрела на Ладникова.

– Заинтриговала, – ожидаемо заинтересовался тот.

– Дело в том, что Прохор с Агриппиной оставили сокровища не только старшему сыну, но и двум другим. Павлу следовало сохранять три малоизвестные картины кисти Серова, Репина и Шишкина. Подлинники, понятное дело. А младшему, Ерофею, достались уникальные фолианты. Десять совершенно раритетных книг, в числе которых – первые издания Карамзина и Пушкина, не говоря уж о более ранних книгах времен еще Анны Иоанновны.

– Ну ни фига себе… Это же… – протянул ошарашенный такой информацией Ярослав.

– Ага, – подтвердила Соня, довольная его реакцией. – То самое, что ты подумал.

– И они до сих пор находятся в семье? – с ошарашенным видом переспросил Ярослав.

– В семье, но не совсем. С этими сокровищами все не так прямолинейно, как в нашем случае, – продолжила пояснять Соня. – Дело в том, что Павел погиб на войне, не успев жениться и не оставив потомство, и картины перешли под присмотр Ерофея. С тех пор они остаются в той ветви семьи, у третьего, младшего сына. Только они отдали картины по специальному договору на ответственное хранение и как бы в аренду Русскому музею в Питере, где их и выставляют в числе прочей постоянной музейной экспозиции. Но плату за их эксплуатацию семья не взимает. Приблизительно по такому же договору бо́льшая часть раритетных книг отдана в Центральную научную библиотеку, где те и хранятся.

– Ну, молодцы, – с одобрением покивал Ладников и спросил: – То есть потомки третьего, младшего сына живут в Питере, а старшего – в Москве, я правильно понял?

– Именно так. Когда началась война, на фронт ушли трое Октябрьских: сам Прохор Поликарпович, его старший сын Архип и средний сын Павел. В Ленинграде же остались Агриппина, их младший сын Ерофей, которому к тому моменту исполнилось шестнадцать лет, жена Архипа Елизавета и их маленький сын Егор, которому еще не исполнилось и трех лет. Они все выжили.

– Повезло, – отметил Ярослав. – Особенно удивительно, что сумел выжить такой маленький ребенок.

– Без сомнения, им очень повезло, – покивала, соглашаясь, Софья. – В основном в том, что дом, в котором они жили, не разбомбило и что никто из них не попал под обстрел и не погиб под бомбежками. Но по большей части они выжили в блокаду только благодаря силе и стойкости духа каждого из них, а еще – дальновидности и мудрости деда Прохора. В тот день, когда началась война, после радиообращения Калинина к народу Прохор Поликарпович сразу же сообразил, чем может обернуться для Ленинграда эта война. Он же не простым человеком был, а занимал какой-то пост в Адмиралтействе и обладал гораздо большей информацией, чем обычные граждане. Поэтому, даже не дослушав до конца выступление Калинина, он отдал жене и сыновьям распоряжение немедленно отправляться по магазинам и на рынок. Покупать крупы, растительное масло, муку, спички, мыло… все, что может понадобиться для длительной осады.

– Подожди, – остановил ее рассказ Ярослав. – Даже если он имел отношение к Штабу флота и Штабу обороны, вряд ли он мог предполагать, что будет блокада. Насколько я помню, наши военные руководители считали такое развитие событий возможным, но маловероятным.

– Версии были разные, – кивнула Софья, соглашаясь с его доводами. – Кто-то считал, что существует прямая угроза Ленинграду, а кто-то утверждал, что после финской войны границы достаточно надежно отодвинуты. Но не суть. Не в этом дело. Просто Прохор с Агриппиной прекрасно знали, что такое голод. Они же все первые годы революции и Гражданской войны находились в Петрограде, а тогда в городе царил настоящий голод и полная разруха. Суп «Черные глазки» считался небывалой роскошью. Знаешь, что это такое?

– Первый раз слышу, – отрицательно покрутил головой Ладников.

– Это суп из сушеной воблы. Причем не такой, как мы ее себе представляем, а старой, бог знает где лежавшей и хранившейся годами, задубевшей до каменного состояния и побитой пищевым червячком. У них старший Архип выжил только потому, что Агриппине, как работнику Совнаркома, беременной, и потом и родившей, давали усиленный паек. В который входила сушеная морковка вместо чая, сухари-чернушки и та самая вобла.

– Жесть, – впечатлился Ярослав.

– Ага. Треш такой реальный, как выражаются Тори с Дашкой. Поэтому-то дед, зная, что уйдет на фронт, и постарался как можно больше всего продумать и сделать для семьи. У них имелась небольшая дачка, выделенная им как партработникам. Они там не сажали никаких грядок, но вместе с домом был еще и сад. Они собирали фрукты-ягоды, сушили и ели эти сухофрукты аж до следующего урожая. Да еще много разных трав, бабушка любила травяные сборы. И, главное: в подполе на даче хранилось сушеное мясо. Их друг и товарищ по партийной работе был заядлым охотником и частенько привозил из своих охотничьих походов высушенные до каменности тонкие такие пластины сырого мяса, которые могли храниться годами. И презентовал Прохору с Агриппиной. Бабушка с дедом это мясо не ели, но принимали с благодарностью и складывали в подполе. Вот они и собрали на той даче все, что только можно было пустить в пищу, а потом перевезли в свою ленинградскую квартиру. Крупы, мука, масло, сухари, которые они закупили, это мясо да высушенные ягоды с травами спасли всех от голодной смерти. И в первую очередь – маленького Егорку. И не только его. Соседями Прохора и Агриппины были муж с женой, оба врачи, которые в первые же дни войны ушли на фронт, а детей своих – мальчика-трехлетку и девочку, которой исполнилось всего полтора годика, оставили на родителей жены. Только в первую же массированную бомбежку по городу дед этих самых малышей погиб, получив множественные осколочные ранения, а его жена слегла с сердечным приступом, узнав о гибели мужа. Агриппина с Лизой, узнав о случившейся с соседями беде, забрали детей и их бабушку к себе. Выхаживали женщину, как могли, но она не справилась с болезнью и умерла через пару недель. А дети так и остались с нашими. Это осенью произошло. А позже Агриппина принесла в дом еще одного малыша, мальчика двух лет. Тоже из их дома, но из другого подъезда, родители которого тоже были на фронте. Бабушка и дедушка, с которыми он жил, умерли от голода, стараясь сохранить внука и отдавая ему свои пайки. Это уже первой блокадной, совсем голодной, страшной и лютой зимой случилось. Мальчик был истощен и изможден до последней стадии, но женщины его вы́ходили. Они смогли сберечь всех деток, хотя их спасительные запасы кончились уже ко второй зиме. Но Агриппина работала в администрации, она же так и оставалась партработником на достаточно высоком уровне. Лиза работала в госпитале и, договорившись с начальством, брала с собой самых младших деток: Егорку и полуторогодовалую Оленьку. А Ерофей работал на заводе. Он там практически и жил на том заводе. Так уставал, что валился после смены на дежурный топчанчик в углу каптерки и спал мертвым сном. Вставал – и снова к станку. Ну, а мальчишек, которые постарше, отдали в садик. Где-то через год и младших в садик пристроили. Представляешь, в блокадном Ленинграде работали садики.

– Я даже не знаю, что сказать, – признался Ладников, испытав от услышанного рассказа душевное потрясение.

– Да никто не знает, что сказать, Ярослав, – поддержала его Софья, глубоко вздохнув. – Любая информация о блокадном Ленинграде, о том, как там выживали люди и что им довелось перенести, вызывает глубокое потрясение, буквально до шока. На себя примеряешь и понимаешь, что вот не знаю, выдержала бы я такое… Ладно! – решительно выдохнула Софья, уводя их обоих от трагической темы. – Мы снова отвлеклись от нашей основной задачи. Хотя не совсем и отвлеклись, – качнув головой, усмехнулась она, – а как раз таки идем по теме. Дело в том, что те двое соседских деток, которых забрали к себе Агриппина с Лизой, понятное дело, стали им такими же дорогими и близкими, как и родные дети. Но у малышей имелись родители. Мама их погибла вместе с госпиталем, который разбомбили немцы, а отец, служивший на другом фронте, получив короткий отпуск, смог прорваться через блокаду и приехать к детям. Он принес три кирпича хлеба, туесок березовых сухарей, пять банок тушенки, чай и даже сухофрукты и шоколад, которые ему всем госпиталем собирали сослуживцы и раненые бойцы, узнав, что он едет к детям в блокадный Ленинград. И этот его продовольственный вклад помог продержаться всем нашим до самого прорыва блокады. Пройдя всю войну, этот военврач в звании подполковника вернулся с фронта живым. А вот мужчины нашей семьи погибли. Все трое. Старший, Архип, – в Сталинграде, средний, Павел, – еще в сорок первом, под Москвой, а дед Прохор дошел до Праги, но погиб, спасая обоз с ранеными, на которых выскочила диверсионная группа немцев. Вот так. Когда прорвали блокаду, Ерофей сразу же отправился в военкомат и ушел на фронт. Дошел до Берлина, участвовал в войне с японцами и вернулся домой в сорок шестом году. И, что самое интересное, смотри: – Соня указала на кружок с именем Елизаветы. – Через пять лет после войны жена погибшего Архипа, Лиза, вышла замуж за того самого соседа, врача-подполковника, чьих детей они спасли. А Егор, – перевела она указку на следующий кружок, – женился на его дочери, той самой младшенькой из детей, Оленьке, которой в начале войны было полтора годика. И они стали родителями тети Марии и моего отца Павла, моими родными бабушкой и дедушкой.

– М-да, бывают в жизни зигзаги разные, – впечатлился Ладников переплетениям судьбы и продолжил логическую цепочку: – Получается, если бы Агриппина с Лизой и Ерофеем не спасли этих детей, то не было бы ни твоего отца, ни тебя.

– Нас не было бы, но были бы какие-нибудь иные люди, – философски заметила Соня, слегка пожав плечиками. – Дедушка Егор был замечательным человеком и очень хорошим врачом, весьма известным нейрохирургом. Пошел по стопам отчима, отца Оленьки, который прослужил всю войну полевым хирургом. Как ни странно, я очень хорошо помню деда Егора. Он же умер, когда я еще маленькой была, а вот помню до сих пор. Он улыбчивый такой был, юморной, очень светлый человек.

– А как сложилась жизнь третьего мальчика, которого подобрала Агриппина? – поинтересовался Ярослав.

– У него нашлись родственники, родные бабушка и тетя по материнской линии, которые вернулись из эвакуации после войны и забрали мальчика к себе. Он стал военным, но поддерживал с нашей семьей тесную связь. Переписывался и, каждый раз приезжая в Ленинград, обязательно навещал бабушку Гаппу, Лизу и Егора с Ольгой. Но после смерти деда Егора эта связь как-то прервалась, – объяснила Соня.

– Так, – двинулся дальше по «Древу» Ладников. – А Эльвира Аркадьевна откуда взялась?

– Эльвира Аркадьевна – вторая жена деда Егора, – пояснила Софья, поведя указкой по нужным кружкам. – Когда тете Маше исполнилось одиннадцать лет, а папе десять, бабушка Оля умерла. Несчастный случай: зимой возвращалась поздно вечером с работы, не увидела в темноте замерзшую лужу, припорошенную снежком, поскользнулась и упала, ударившись затылком о бордюр. Сразу насмерть. Мгновенная смерть, секундная. Дед Егор очень сильно скорбел, тяжело переживал смерть жены, спасался в работе. Там и встретил Эльвиру. Она в то время служила партийным руководителем на одном из крупных производств, и у нее по вине одного рабочего случилась серьезная черепно-мозговая производственная травма. А поскольку дед был в Ленинграде известным нейрохирургом, Эльвиру срочным порядком и доставили к нему в клинику. Вот он ее и оперировал. Ну и вылечил, – иронично усмехнулась Софья. – О том, как Эльвире Аркадьевне удалось заполучить в мужья деда, рассказывать не стану, поскольку не знаю. Может, это вовсе и не она его заполучила, а он сам ее добивался. Но вскоре после их женитьбы Егора Архиповича перевели в Москву на академическую должность. В новый, современный институт, где он возглавил экспериментальное нейрохирургическое отделение. Понятно, что и Эльвира с детьми поехала вместе с мужем, переведясь из Ленинграда в Москву на вполне приличную должность партаппаратчика. И вот с этой самой точки, – Софья уткнула кончик указки в цент кружочка Эльвиры Аркадьевны, подержала и обвела его, – и начинаются все наши списочные подозреваемые.

– Как я понимаю, – уточнил Ладников, рассматривая кружочки, расставленные вокруг Егора Архиповича и Эльвиры Аркадьевны, – Алексей Антонович и Глафира Антоновна не являются членами семьи Октябрьских, поэтому их нет на Древе?

– Нет, они не наши, – подтвердила Соня. – Алексей и Глафира – дети Эльвиры от первого брака и приходятся сводными братом и сестрой моему отцу и тете Марии.

– И что можешь сказать об Алексее Антоновиче? – приступил к последовательному опросу Ладников.

– Ну что? – Софья тоже перешла на деловой, холодноватый тон. – Алексей Антонович – ровесник моего папеньки и при этом по человеческим качествам и характеру – полный его антипод. Отец с детства был деятельным парнем, активным, обладал здоровым авантюризмом, стремился реализоваться и искал ту сферу деятельности, которая бы его захватила. Посещал разные секции, пробовал и авиамоделирование, и игру на гитаре, и спортивный туризм, бокс и самбо. Кстати, не бесполезно – все знания и навыки ему в жизни пригодились. Да где только не отметился! А нашел себя в архитектуре. Геометрия была его любимым предметом, как и математика с физикой и все точные науки. Вот преподаватель и посоветовал папе попробовать себя на этом поприще. Отец одарен талантами, упорством и целеустремленностью, хозяйственной жилкой и деловитостью, а еще – особым умением разговаривать с людьми, убеждать их, увлекать своей идеей и вести за собой. Ну такой классный, крепкий, ответственный и основательный мужик, который умеет держать слово при любых обстоятельствах. И трудяга необыкновенный. К тому же очень многое умеет делать руками, и делает с удовольствием. Ну и так далее. Ясное дело, что не без отрицательных моментов, привычек и некоторых закидонов, как любой нормальный человек. Такой бывает моментами зануда-доставала, что даже меня способен довести до белого каления. Но папа – он деятель. А дядюшка Леша – капризный, балованный инфантильный престарелый дитятя, который уверен, что он крутой чувак и вообще, мир обязан крутиться вокруг него. С тех своих десяти лет, когда Эльвира и дед поженились и все они вшестером стали жить вместе, Алексей противопоставляет себя брату, типа: я могу так же, как и Пашка, а то и лучше даже. Только как бы он ни дул щеки и ни пыжился, всем вокруг очевидно до прозрачности, что нет, не орел. Даже не воробей и не звезда на елке. И кроме завышенного ЧСВ (то есть Чувства Собственной Важности, и все с большой буквы), каких-то очередных завиральных идей, пустых проектов и бесконечной болтовни придумать что-то толковое и, главное, осуществить свою задумку ему ни разу в жизни так и не удалось. Зато дядь Леша очень любит напускать на себя значительный вид, бахвалиться, откровенно привирая про свои мнимые (скорее мифические) достижения и упоминать знакомства с какими-то известными людьми. Как говорит папа: «Понты раскидывать». С видом эдакого крутого бизнесмена кидать фразы впроброс типа: «Извини, задержался, надо было встретиться с серьезными людьми, порешать кое-какие вопросы».

– У каждого свои костры амбиций, – философски заметил Ладников, указав на очевидный момент, и поинтересовался: – Какие у него проблемы и возможные необходимости в больших деньгах?

– А вот эти самые неудовлетворенные амбиции и есть его вечные проблемы, – пояснила Соня. – Алексей Антонович перманентно придумывает какой-нибудь проект или новый «бизнес». – Она ироничным нажимом выделила последнее слово. – Или собирается выступить партнером в чьем-то стартапе, поучаствовать в новом беспроигрышном деле… Для чего ему, понятная елка, требуется начальный капитал.

– Который он просит у твоего отца, – закончил за девушку Ладников.

– Нет. Еще в начале перестройки, кооперативного движа и капиталистических девяностых папа несколько раз давал Алексею деньги на бизнес, который благополучно прогорал. К тому же потом отцу еще и приходилось пару раз закрывать за ним долги, чтоб дядь Лешу тупо не прибили. Так что напрямую у отца он уже не просит, зная, что это бесполезно. Действует через Эльвиру, уговаривая мать поговорить с пасынком на тему финансирования его очередного прожекта.

– Ну и как маменька, способствует сыну? – уточнил Ярослав.

– Нет. Но дядюшка не теряет надежды. Видимо, и в этот раз приезжал беседовать с папой через Эльвиру Аркадьевну о каком-нибудь – прости господи! – «бизнесе».

– А на что он живет? – задумавшись, попросил уточнения Ладников. – Неужто работает где?

– Да ну, скажешь тоже! – наигранно отмахнулась от такой версии Софья. – Какое! Вы что, это же фи, плебс, работать-то… Вот руководить – это да, это его. А поскольку руководить пока никто ничем не дал, то дядь Леша находится в вечном поиске применения своих способностей. У него есть какое-то образование (вроде как институтское), но какое точно – не скажу, не знаю, потому что откровенно пофиг и неинтересно. В свое время он очень удачно женился на дочери партийного босса, который смог сделать для дочурки крутую квартиру и шикарный по тем временам загородный дом, а зятя устроил на какую-то непыльную институтскую должность – перекладывать бумажки. И то только из уважения к Эльвире Аркадьевне, поскольку Алексея тесть терпеть не мог. Это ж еще в восьмидесятых было. Потом у страны случились известные неприятности, папаша тот двинул в бизнес, но что-то с ним случилось. Не то сам помер, не то убили, не знаю. После смерти тестя Алексей с женой переехали к теще, а недвижимость, квартиру и дом с участком, доставшиеся им от ее отца, сдавали в аренду и довольно неплохо жили. Несколько лет назад теща умерла, а после ее смерти и жена его, и без того весьма болезненная женщина, перенесла инсульт. Ее парализовало. Дядь Леша быстренько пристроил жену в интернат для инвалидов, а сам так и продолжает жить на ренту от все той же недвижимости.

– Ясно, – кивнул Ярослав. – Давай дальше. Про Глафиру.

– Ну, тут тоже история так себе, про роковую любовь, – продолжила Софья. – Когда Эльвира с Егором поженились и стали жить вместе, Глаше было всего четыре годика, она на шесть лет младше братьев. Понятно, что самая маленькая в семье. Все ее баловали, да и по натуре она человек весьма неровного характера: капризная, эгоцентричная, с резкими перепадами настроения. Но хуже всего то, что с раннего подросткового возраста Глафира имела серьезную слабость к плохим мальчикам. Эльвира как могла боролась с этим пристрастием дочери. Из каких только компашек ту не вытаскивала! Однажды, после очередной некрасивой истории, бабушка приняла решение, что с нее хватит, и отправила Глафиру в Ленинград, к своим родителям. Потому как отец Эльвиры Аркадьевны был полковником МВД в отставке и имел весьма строгий нрав и крутой характер и спуску девочке не давал. Глафира попала под его воспитательный каток и на какое-то время присмирела. Но страсть – это вам не квашня в кастрюле, назад не засунешь. И вляпалась тетка Глаша в бешеную любовь до потери разума. В Леонида, сынка жутко богатых родителей, где-то там, из властной «кормушки». Напоминаю, что это еще Советский Союз, правда, уже на последнем издыхании. Глафиру как-то совсем ненормально переклинило на Леониде, прямо до шизофрении какой-то. И она выставила родне ультиматум: либо мы идем в загс и я выхожу за него замуж…

– Либо «он меня ведет в прокуратуру», – продолжил мысль Сони Ладников, чуть отредактировав известную цитату[1].

– Ну-у-у, где-то так, – кивнула, соглашаясь, Соня. – Но не совсем. Грозилась она демонстративно самоубиться или еще чего непотребного с собой сотворить. Напомню, что Эльвира Аркадьевна хоть и не жила тогда уже в Ленинграде, но в свое время в городе и в партийных кадрах была человеком не самым последним. Да и в Москве в тот момент занимала хороший партийный пост. Ну и дед Егор Архипович – личность не из рядовых граждан, поэтому договориться о встрече с родителями Леонида не составило никакого труда. А, встретившись и посовещавшись, семьи договорились о свадьбе. Уж что, кто и кому там пообещал и какой гешефт для себя выторговал – не скажу, не знаю.

Софья задумалась на пару секунд и усмехнулась, поделившись своими мыслями:

– Только отчего-то кажется мне, что Эльвира Аркадьевна по максимуму вытащила из будущих сватов все что могла, поскольку хоть те и были людьми богатыми сверх меры, но с рыльцем-то сильно в пушку. И, думаю, бабушка имела на них кое-какой компромат. К тому же будущий зятек ей категорически не нравился. Как она частенько говорит про Леонида: «исходный материал уж больно гумусный». Глафира же изъяны в любимом отказывалась замечать и была счастлива до небес. А Леонид… А ему пофиг всегда и все. Он, знаешь, из разряда тех личностей, про которых говорят: «живет, чтобы отдыхать, потому что родился уже уставшим». Его вообще мало что волнует, кроме себя любимого. Главное и определяющее для него – это его интересы и его комфорт и благополучие. И все. То есть в самом прямом смысле. Когда Глафира родила дочь Виолетту, Леонид не то что не встретил жену с ребенком из роддома, он вообще переехал с вещами к родителям, чтобы крик младенца ему не досаждал. И так прожил с родителями полтора года, а тетка Глаша с дочкой приходили к нему в гости. Навещали. Глафира ради своего Ленечки порвет любого, кто не дай бог плохо о нем подумает или недобро посмотрит. Или того пуще: скажет что-то критическое в его адрес. И все бы у них и дальше было зашибись, ибо обоих вполне устраивал такой расклад личной жизни, если бы не рухнул СССР. А вместе со страной «рухнул» и отец Леонида, которого обвинили в хищении и взяточничестве в особо крупных размерах. Арестовали и, конфисковав все его движимо-недвижимое имущество, походу, дали пинка под зад из министерской квартиры и родителям, и Ленечке, там обосновавшемуся. Поскольку никакого личного статуса у него за душой не имелось, а после папиного крушения он и вовсе стал, как говорится, «отставной козы барабанщик» (вернее, в данном конкретном случае – «козла»), получив этот «ускоритель» передвижения, он пролетел по широкой траектории и приземлился прямиком на шею обожающей его супруги. Да так там и осел вполне себе удобно. Зарабатывать он пробовал пару раз, но, как говорится, не сложилось. Не его функция. Так что основным кормильцем-поильцем и решалой всех проблем в семье всегда была тетка Глаша, вкалывавшая переводчиком при какой-то крутой иностранной фирме и содержавшая их всех. Виолетта в семнадцать лет по залету вышла замуж за немца и уехала с мужем в Германию, где и живет до сих пор, родив тому по ходу их семейной жизни еще двоих детей. С родителями не общается, разругавшись навсегда и «расплевавшись» с папенькой насмерть. Но я тебе так скажу: Леонид хоть и последняя дико эгоистичная сволочь, и ленив до умопомрачения до такой степени, что даже по бабам и пьянкам-дебошам, загулам и куражам с такими же друзьями-мажорами не таскался во времена своей лихой и весьма дорого-богатой и безнаказанной молодости, но он далеко не дурак. И, если с ним поговорить не спеша и вдумчиво, то сильно подивишься, обнаружив у мужика нехилую такую эрудицию и качественную начитанность, а в кое-каких темах так и вполне себе глубокие знания предмета. Он, понятное дело, свято блюдет только свои интересы, в полемику с родней жены не вступает, дабы не беспокоить свою нервную систему, но достаточно часто позволяет себе вполне откровенно высказываться и говорить то, что думает.

– Понятно. Дальше, кто у нас?

– Ну, наверное, закончим с линией Эльвиры Аркадьевны. И это их совместная с дедом Егором Архиповичем дочь Анастасия, которая сидела рядом с Дашкой, замыкая нашу левую сторону стола. Ну, что сказать… – Состроив кислую мину, Софья легонько развела руками и пожала плечами. – Ты ее видел. Надо объяснять? – поинтересовалась она без всякого энтузиазма.

– Видел, – кивнул Ярослав. – Понимаю, о чем ты говоришь, но объяснять надо, – посочувствовал ей Ладников, изобразив сожаление и покачав головой.

– Ну, что тут объяснять. Анастасии тридцать восемь лет. В кого она уродилась такой – непонятно. Дед был интересный мужчина, да и в роду у нас все вон, – указала Софья подбородком на стену с фотографиями, – мужчины статные, харизматичные. Женщины – интересные, привлекательные. И красавицы имеются. Про Эльвиру и говорить нечего – порода. А Анастасия… Откуда что вышло и получилось… Про такой типаж в Англии существует понятие «непригодная для любви, неликвидная женщина». А у немцев их называют «заранее старая». Настолько непривлекательная по всем параметрам, что просто беда какая-то. В семье поговаривали, что Настя и вовсе не дочь деда Егора, поскольку и отдаленно на него не похожа, даже намеком, ни одной черточки от Октябрьских не перепало. Я это не обсуждаю и сейчас говорю потому, что знаю, насколько ты дотошен к любым мелочам, когда собираешь инфу, только поэтому и упомянула. Что еще? Замужем не была, детей не имеет, медик, врач-реаниматор и анестезиолог. Говорят, очень хороший специалист. Она вообще-то неплохая тетка. Умная, трудяга невероятная, и добрая… Но собеседник неинтересный.

– Угу, если не учитывать известный постулат про тихие омуты, хранящие многие тайны в своих темных водах, – задумчиво покивал Ладников, выдохнул и предложил двигаться дальше: – Кто там у нас в списке следующий?

– Ты обратил внимание, что кружки на Древе имеют разные цвета? Одни багряные и терракотовые, под цвет октябрьских листьев, а есть и зеленые, – продолжила объяснения Соня. Внезапно она посмотрела в лицо Ярославу и спросила с лукавой усмешкой: – Догадываешься почему?

И, глядя, как меняется выражение его лица, Софья вдруг так отчетливо почувствовала, как искрится в ней яркая дивная эмоция, вызывая в душе особое состояние радости, непередаваемого ощущения свободы и полета, которая возникала всякий раз, когда они с Ярославом вот так же вместе решали какую-нибудь интересную загадку или распутывали документальный «след» в архиве. Это необъяснимое словами потрясающее ощущение сотворчества и партнерства, совпадения мыслями, устремлениями, целями и необычайного понимания и чувствования друг друга на уровне мыслей и энергий.

И было это так… непередаваемо замечательно и высоко…

Соня чуть не заплакала, еле удержав в последний момент навернувшиеся слезы, почувствовав-пережив, пусть на какое-то короткое мгновение, это потрясающее ощущение, это дивное состояние душевного единства и совместного полета… И рухнувшей следом отрезвляющей холодом мысли, что все эти совместные парения и устремления чувств и мыслей остались в прошлом…

Софья резко отвернулась, сжала ладошкой горло и закашлялась, справляясь с минутной предательской слабостью, загоняя ее куда подальше – на самые задворки сознания, памяти, чувств… Глубоко вдохнула, замерла, закрыв глаза, и задержала дыхание…

«Немедленно успокойся! И прекрати истерить!» – прикрикнула она на себя мысленно.

– С тобой все в порядке? – с неприкрытой тревогой спросил Ярослав. Шагнул к ней и взял осторожно за локоть.

Соня открыла глаза, наскоро, кое-как справляясь с нахлынувшими эмоциями, медленно вздохнула и выдохнула, стараясь вернуться в свое привычное сосредоточенное и немного отстраненное состояние, и повернулась к мужчине.

– Все нормально, – уверила она его. – Просто горло перехватило. – Еще разок легко кашлянула, помолчала пару секунд и спросила, возвращаясь к деловому тону и прерванному разговору: – Так что скажешь?

– С тобой точно все в порядке? – внимательно всматриваясь в выражение Сониного лица, переспросил Ярослав, продолжая держать ее за локоть.

– Нормально, – кивнула Софья, выдерживая этот его озабоченный изучающий взгляд, – уже отпустило. – И, осторожно высвобождая локоть из мужских пальцев, спросила с несколько излишней бодростью: – Так что ты думаешь об этом цветовом распределении?

– Это очевидно. Багряными отмечены основные ветви прямых наследников-мужчин по старшинству, терракотовыми – младших сыновей, носителей фамилий, а зелеными – женщин и дочерей, которым не доверят семейные ценности. Думаю, твой предок понимал, что женщины более эмоциональны и, если случится какая беда или нужда тяжкая с родными, то, чтобы спасти детей, они не задумываясь спустят любые ценности. А какая из женщин и просто промотает на шикарную жизнь.

– И этот фактор он тоже учитывал, но и не только его, – окончательно справившись с эмоциями, ровным тоном продолжила объяснять Софья. – Во времена Прохора женщины, выходя замуж, никогда не оставляли отцовскую фамилию. Ну, за очень редким исключением. Настолько редким, что можно считать, что такового и вовсе не случалось. А Прохору Поликарповичу было важно, чтобы все сокровища оставались в семье и передавались по старшинству, по мужской линии. А зеленый цвет я придумала. Потому что девочки уходили в свою новую жизнь и хотелось просто пожелать им счастья в новой семье. Ну что, идем дальше? – спросила бодрячком Софья.

– Идем, – чуть улыбнулся на преувеличенно бодрый тон девушки Ладников и не удержался, высказав свое мнение: – Ты здорово придумала, мне понравилась идея с зеленым цветом.

– Так, – решительно произнесла Соня и поспешила заговорить об отстраненных от ее переживаний темах: – Следующая у нас – родная сестра папы Мария Егоровна. И ее муж Валентин Константинович.

Соня уперла кончик указки в кружок с именем тетки и перевела его на соседний, с данными ее мужа.

– Теть Маша у нас женщина принципиальная с четкими жизненными и моральными установками и ориентирами. И такая: если что решила, ломом ее с этой мысли не сковырнешь, пока она ее не внедрит-реализует или лоб не расшибет. Яркий пример: решила теть Маша, что непременно станет медиком, пойдет, так сказать, по стопам отца. Егор Архипович ее отговаривал, не видел он в дочери ни тяги к медицине, ни необходимых для этой профессии данных и склонностей. Но та уперлась и ни в какую – буду медиком, и все. Единственное, что удалось деду в споре с дочерью отстоять, так это уговорить ту поступать не на лечфак, а на врача общей практики. Институт она закончила, но, как и предполагал дед, медиком так и не стала – не смогла, еще в ординатуре поняв, что это совершенно не ее призвание и дело. Но дедушка Егор устроил дочь помощником главврача по административной части в свою клинику. И вот тут-то Мария Егоровна и нашла свое призвание: администратор из нее вышел прекрасный, прямо талант. Она даже получила второе высшее образование, отучившись на заочном отделении по специальности медицинское администрирование. За свою трудовую деятельность проработала в нескольких клиниках и занимала должность в министерстве здравоохранения, с которой пару лет назад и ушла на пенсию не по возрасту, а только потому, что реально уже устала. С удовольствием занимается обустройством дачи, огородничеством и садоводством.

– То есть нормальная такая пенсионерка, без закидонов? – уточнил Ярослав.

– Ну, кроме той самой ненормальной упертости, а так, в общем и целом, да. К тому же женщина она у нас душевная, добрая, отзывчивая и человек очень хороший. Валентин Константинович, кстати, тоже очень хороший дядька, – продолжила рассказ Соня. – Вот только случилась у него жизненная трагедия. Долгие годы Валентин Константинович возглавлял отделение одной из самых крупных логистических компаний. Должность высокая, невероятно ответственная и весьма-весьма денежная, зарабатывал он очень прилично. И это насиженное и любимое им место с нехилой зарплатой понадобилось сыну одного из владельцев фирмы, молодому, наглому и ухватистому парню. И дядю Валю выставили на пенсию буквально за один месяц. От обиды, от такой ужасной несправедливости, непонимания и какой-то растерянности он…

– Начал прибухивать, – покивал понимающе Ладников, договорив фразу за Соней.

– Да я бы даже сказала: конкретно побухивать, а не прикладываться к рюмочке время от времени, – поправила его Соня. – Нет, он не стал запойным пьяницей и не напивался никогда до чертиков, и домой лежа не приползал, но каждый день хорошо так принимал на грудь и жаловался тете Маше и всем, кого угораздило в этот момент оказаться рядом с ними, что называется «не пронесло», на бывшее начальство, которое так с ним обошлось. Ну и на жизнь в целом. Поначалу все ему искренне сочувствовали. Ну а как не сочувствовать: человек долгие годы работал на этом предприятии, с момента его основания и становления, и чего только вместе с его владельцами не прошел за эти годы… И вот так – под пятую точку пинком и на выброс? Тут всякий истерзается душевно. Тетя Маша пыталась увлечь мужа дачными делами, но душа у дядь Вали не лежала ни к чему. Может, если бы внуки были, он бы в них нашел свое утешение и отраду. Он же мужчина здоровый, крепкий и энергичный. Только внуков не случилось. Володя с Леной женаты уже девять лет и очень хотели детей, сразу, как только поженились, но не получалось. Они прошли множество обследований, которые показали, что все у них в порядке, оба здоровы, а беременности не наступало – и все тут. Они дважды прошли через ЭКО, и оба раза неудачно, и вот только сейчас, на третьей попытке, у них получилось, и Лена в данный момент на шестом месяце. Дядя Валя клятвенно обещал, что, как только внук или внучка родится, он сразу завяжет с алкоголем. Да только что-то я смотрю – не торопится он с завязкой. Видимо, не очень-то и верит, что невестка доносит ребенка. Он нормальный мужчина, хороший человек и отец, но подкосила его эта история, и за два года, прошедших после увольнения, у него сильно испортился характер.

– Понятно, – кивком подтвердив, что принял информацию, завершил ее рассказ Ярослав. – Теперь про Володю и Елену.

– Как я уже упомянула, Володя – сын тети Маши и дяди Вали. Единственный их ребенок. Он старше Кости всего на год, считай ровесник. Они с детства по-настоящему дружили и воспринимали друг друга практически родными братьями. Ничего негативного про Володю я сказать не могу, только хорошее. Он классный парень, очень светлый, легкий, с отличным чувством юмора и очень надежный. Я, наверное, пристрастна, поскольку для меня Вова хоть и второй после брата, но тоже по-настоящему родной человек. Тем более, когда я маленькая была, они с Костей оба меня ужасно баловали. Ну и защищали, понятное дело, от всего на свете. Володя очень умный, обстоятельный, честный и вообще правильный такой мужчина. И он тоже работает у отца на фирме.

– Кем? – спросил Ладников.

– Точно не скажу, мне как-то такие детали не важны. Придется тебе у него самого уточнять. Знаю только, что закончил Володя московскую Вышку, то есть Высшую школу экономики.

– А Костя в какой должности работает у Павла Егоровича?

– Костя работает по специальности, строителем, – ответила Соня, задумалась на пару мгновений и решила объяснить более подробно: – Ты наверняка уже навел все возможные и подробные справки и знаешь, что изначально отец открыл и зарегистрировал фирму не как строительную, а как архитектурную. Она так и называлась: «Бюро архитектурного и промышленного дизайна “Октябрьское”». Папа же закончил архитектурно-строительный институт по специальности архитектор. А мама, которая училась в том же институте, только на два года позже, окончила факультет дизайна промышленных предприятий и общественных строений городской среды.

Соня, нахмурилась, с сомнением покрутив головой.

– Я точно не помню, но ее специальность приблизительно как-то так называлась. Так вот, папа и несколько его друзей придумали, зарегистрировали и открыли эту свою фирму-бюро в начале девяностых, как полноправные партнеры. А чуть позже и мама стала с ними работать, но уже не как партнер, а как нанятый дизайнер. Она влилась в фирму как раз в тот момент, когда они расширили вид деятельности и включили в нее строительство, возведение промышленных и общественных зданий и сооружений. В силу разных сложных обстоятельств (в первую очередь практически полную потерю всех активов, недвижимости и денег), друзья папы, с которыми они вместе начинали и создавали фирму, из предприятия вышли. Причем все трое, одновременно. И папа остался единственным хозяином. Вот он вместе с мамой и несколькими преданными ему людьми и поднимал компанию заново. Но это давно было. Костя же наш закончил строительный университет, вот как раз по специальности проектировщика-строителя тех самых промышленных и общественных зданий, то есть объектов, – исправилась Соня и отмахнулась: – Я в них постоянно путаюсь, для меня это вообще другой мир. Но во-о-от, как-то так, – закончила она свое несколько сумбурное объяснение. – Папина компания все так же занимается проектированием, архитектурой и строительством промышленных и гражданских объектов. Сейчас они получили большой подряд на восстановление новых территорий, вошедших в состав страны, и папа вместе с Костей уехали. Володю в этот раз оставили, что называется, «на хозяйстве». Понятно, что не его одного, организация у Павла Егоровича большая, работает в компании и по договору с ней несколько тысяч человек. Но обычно Володя ездил с папой и Костей. А в этот раз, из-за того, что Лена в положении, не поехал. Там ведь опасно по-прежнему. Намного лучше, чем раньше, но все-таки, – вздохнула Соня и пояснила: – Они уже трижды туда ездили работать, еще когда интенсивные обстрелы продолжались. И это было очень рискованно, несколько раз чуть не случилось беды. Но обошлось, слава богу.

– Насколько мне известно, у твоего родного брата Константина тоже есть семья и маленькой ребенок. А он сам работает на опасных территориях? – напомнил девушке Ярослав.

– Да, есть, – светло улыбнулась Соня, вспомнив племянника. – Сын Левушка, следующий хранитель сокровищ. Классный парень пяти годов. – И усмехнулась: – Но очень уж энергичный, шустрый и шумный.

– Ну… – Ладников посмотрел на панно с Древом рода Октябрьских. – Из списочного состава у нас осталось два зеленых кружочка: Дарья и ее мама Евгения. Что расскажешь про Евгению? – спросил он, посмотрев на Соню.

– Ну про Дашку же, – неожиданно усмехнулась Софья. – О ней и о Тори у тебя свое мнение имеется. А помнишь, как вы с Дашкой познакомились? Она тогда увлеклась косплеем по японским аниме, а возраст у них с Тори в тот момент был самый трудный. Девицы проявляли себя во всей «красе» характера и подросткового взбрыкивания, совершенно не сдерживая слов и эмоций. Если помнишь, ты тогда еще порадовался, что у Дашки – да и у Тори – наличествуют зачатки критического мышления и хорошая динамика развития, которые не позволяют им погружаться в свои увлечения с головой, а дают вполне четко и реально видеть края. Я уверена, что и Дашка, и Тори вообще не имеют склонности к какой-либо зависимости. Любую непреодолимую потребность, выключающую разум, они воспринимают, как ограничение их свободы. Слава богу, что этот их обоюдный пофигизм к различного рода пристрастиям отвел семью от полного погружения девчонок во всякого рода неформальные субкультуры. Начиная от каких-нибудь го́тов, панков, хард-рока и тому подобного – и до зависимости от компьютерных игр и полного залипания в соцсетях. В общем, Дарья вполне себе разумна и в немалой степени продуманна, а все эти ее выпендрежи хоть и демонстрируют окружающим, что чувство меры для нее категория скорее умозрительная, на самом деле не более чем игра в плохую тупую девочку. В большинстве своем – из желания позлить бабушку. Ну и чтобы не выпадать из общей тусовки.

Соня замолчала, захваченная неожиданно выскочившим из памяти воспоминанием, и рассмеялась легко.

– Ты чего? – не удержался от ответной улыбки Ярослав, настолько заразительно звенел колокольчиком искренний смех девушки.

– Вспомнила вдруг, как она почти ночью ввалилась к нам в образе Синобу Коте. В черном коротком паричке с синими прядями, в темно-синих же, каких-то безумных линзах на весь глаз, закрывавших даже белки… Одежда какая-то непонятная в облипочку, с коротюсенькой юбочкой… И сверху не пойми что: не то плащ, не то накидка, как засохшие крылья бабочки, которая жутко шуршала. Но главное – этот ее длинный тонкий меч, засунутый за пояс…

– Точно, – рассмеялся Ярослав, подхватив воспоминание Софьи: – А я заснул за планшетом на диване. Проснулся оттого, что услышал звонок в дверь…

– Ага, – уже вовсю смеялась Соня. – И выходишь такой всклокоченный, щуришься от яркого света… Увидел Дашку и офигел. У тебя такое выражение лица было… не передать, это надо было видеть! Глаза вытаращил от обалдения и спрашиваешь: «Девочка, ты кто?»

– Ну еще бы я не обалдел! – уже хохотал Ладников, вспоминая тот случай: – Приснилась какая-то жесткая трешовая муть. Выскочил из нее от звонка, проснуться толком не успел, доковылял до прихожей, а там «картина маслом»: стоит возле тебя нечто и лупает на меня хрен знает чем, уж точно не глазами, и сообщает…

– …го-говорит… тебе, – хохоча уже до выступивших слез, продолжила Соня: – «Так я ж Клинок, рассекающий драконов!» И искренне так, от всей души удивляется: «Вы что, не узнали?» А мы с тобой… О-ей-й… не могу! – тряслась всем телом от хохота Соня.

– А мы с тобой, – вторил ей Ладников, угорая рядом со смеху, – уставились на этот ее меч, который торчал у нее из-за пояса, сука, ручкой вперед…

– …и, – подхватила уже Соня, утирая пальцами слезы с глаз, – ты го-говоришь: «Нет, не узнали, дра-драко… – Соня зашлась новым приступом, не в состоянии договорить от давящего смеха.

– Ага, – продолжил чуть было успокоившийся Ярослав поток их воспоминаний: – говорю: «Драконы – это не наша история. Может, вы адрес перепутали?»

– Ой… – вытирая слезы, Соня попыталась перевести дыхание. – А Дашка как вытащит этот свой меч… – И, не совладав, снова зашлась приступом хохота, пытаясь через него еще и что-то говорить: – Как потрясла им…

И показала, как Дашка тогда размахивала этим своим мечиком, сжав кулак и потрясая им перед офигевшими лицами Сони с Ярославом.

– …и возмущается, – подхватил угорающий рядом Ладников. – Что, говорит, вы такие душные-то, как старперы какие? Щас вместе рубить будем! И хрясь-хрясь – рассекает перед собой этим своим мечом дурацким…

– А ты… Не-е могу! – рыдала-смеялась Соня. – Меч у нее этот выхватил и как ей по лбу ладонью залепил… О-о-ой… – Она попыталась успокоиться, но не сладила с новой порцией хохота: – У… у нее… – изобразила она пальцами искры, полетевшие из глаз, – линзы-то… и выскочили…

– Я там и охренел… – ржал Ладников, трясясь всем телом и закрывая глаза рукой. – Ну, думаю… все, писец Клинку-то, убивцу драконов… притюкнул я его… вон, глаза уже выпали…

Понятное дело, что после этих его слов говорить дальше они уже не смогли – заходились приступом удушливого, безудержного смеха, вытирали глаза… смотрели друг на друга и заливались новым приступом хохота…

– М-да-а-а… – Ладников первым более-менее пришел в себя. Немного отдышавшись, распрямился и, шмыгнув носом, вытер ладонью слезы с глаз. Покачал головой и уже легонько посмеялся вдогонку: – А потом Дашка заставила нас полночи смотреть эти свои дурацкие мультики, чтобы, как она сказала: «ознакомиться с подростковой субкультурой и аниме как явлением».

– О-ой… – протянула Соня, распрямляясь следом за Ярославом. Не удержавшись, тоже шмыгнула носом и продолжила воспоминания, внеся в них уточнение: – Ага, это тебе повезло смотреть полночи, а потом ты откровенно сбежал в спальню и завалился в кровать. А мне пришлось с Дашкой всю ночь знакомиться, блин, с этой самой ее культурой.

– А, кстати, ничего так, прикольная штука оказалась эти анимешки, – заметил Ладников. – Мне недавно по работе пришлось их смотреть до переклина в мозгах. – И вдруг, неожиданно резко став серьезным, посмотрел на Софью задумчивым и странно нежным взглядом, как смотрят, бывает, люди в свое теплое и счастливое прошлое. И спросил: – А здорово тогда было?

– Здорово, – покивала Софья, тут же внутренне закрываясь и сделав вид, что не поняла всей глубины этого скорее замечания и напоминания, чем вопроса. И, уже традиционно набрав побольше воздуха, протяжно выдохнула и совсем другим, деловито-бодрым тоном предложила: – Ну что, давай уже закончим с нашими, так сказать, фигурантами? А то скоро на обед позовут.

Ладников не спешил с ответом. Молчал и смотрел на девушку, погрузившись в какие-то свои мысли. Вздохнул, явно переключая себя на деловую волну, кивнул, соглашаясь с ее предложением, и напомнил, на чем они остановились:

– Ну что, у нас осталась только Евгения.

– Да, Евгения, – окончательно возвращаясь в ровное, сдержанное состояние, кивнула Софья. – Евгения Андреевна. Вторая жена моего отца и мать Дарьи. Если честно, я плохо ее знаю. Не то чтобы не люблю категорически или сторонюсь как-то, для этого у меня нет оснований. Евгения не была так называемой «разлучницей» и не уводила отца из семьи, чтобы иметь к ней какие-то претензии. Они встретились, когда после развода родителей прошло больше года. У мамы в тот момент уже вовсю развивался роман с Игорем Владимировичем, который чуть позже стал ее вторым мужем. Просто Евгения – человек закрытый, очень себе на уме и весьма скупа на выражение и проявление эмоций и чувств. Но она совсем не такая, как я. Евгения постоянно находится в режиме отслеживания и мониторинга своих реакций, эмоций и чувств и постоянно держит их под замком. По крайней мере, в общении с нашими родственниками. Она обожает люксовые вещи, ювелирку, например, и все самое-самое модное-шикарное. Сделала себе дорогущий «тюнинг» всего тела, постоянно в курсе всех новых открытий и тенденций в косметологии и успешно применяет их на себе. И следит за своим внешним видом, как сказала одна умнейшая женщина: «придирчиво, как стареющая кинозвезда». Ну, такая типичная потребительница ВИП-услуг на лакшери-локациях во всем. Только есть один нюанс.

– Естественность, – кивнул Ярослав, понимая, на что намекает Софья.

– Естественность, – улыбнувшись, кивнула она. – Понимаешь, спору нет, наряды ее – все от кутюр и ведущих модельеров и вообще зашибись. Но, как те же модельеры и говорят: «Одежда на ней столь хороша, что не нуждается в человеке». То есть сама Евгения, как личность, не в состоянии конкурировать со своим шмотьем, со своими драгоценностями и крутыми тачками. А просто постоянно находится в них или рядом, проигрывая тем в значимости и важности…

– Эльвира Аркадьевна, – подсказал Ладников.

– Совершенно верно. – Снова почувствовав в груди дуновение того самого поразительного состояния, что наполняло ее в моменты вот такого совместного сотворчества с этим мужчиной, Софья на этот раз не стала сопротивляться и лишь улыбнулась: – Да, бабушка Эля, конечно, не роковая красавица, но очень интересная женщина. Можно сказать, что ее изысканная красота не бросается в глаза. И, как это называется: «сразу видна порода». Она настолько мощная, масштабная личность и необыкновенная женщина, обладающая великолепным вкусом и чувством стиля, что любые наряды – хоть от кутюр, хоть платье английской королевы, хоть простецкий дешевенький сарафан – смотрятся на ней лишь обрамлением, отступая на второй план и пасуя перед ее личностью, волей и общей харизмой. Это такая… как бы сказать? очевидная безупречность и наивысший класс во всем, во всех жизненных аспектах, которые не требуют никаких доказательств. Приобретенное ли это, воспитанное ли ею самой или врожденное – не берусь судить, я в прошлое Эльвиры Аркадьевны не посвящена. Только сам понимаешь: для Евгении присутствие бабушки рядом стало вечным испытанием и вечным поводом для сравнения. И всегда не в свою пользу.

– И, скажем так, – снова подхватил ее мысль Ладников, – вряд ли какой женщине понравится, что ее постоянно сравнивают с другой женщиной, и это сравнение не в ее пользу. Это во-первых. А во-вторых, вряд ли женщине понравится и то, что она не является хозяйкой в доме своего мужа.

– Это да, – снова покивала Соня. – Это правильное «во-вторых». Поскольку бабушка даже в малой степени не отдала Евгении бразды правления. Наверное, поэтому Евгения предпочитает бо́льшую часть времени проводить в московской квартире и в путешествиях по миру, довольно редко бывая в усадьбе.

– Они ладят с твоим отцом? У них нормальная семейная жизнь?

– Не могу судить. Ты же помнишь, что она не присутствовала, когда мы с тобой сюда приезжали. Папа, понятное дело, ни с кем свою личную жизнь не обсуждает, тем более со своими детьми. А с ней мы вообще не общаемся. Думаю, то, что сегодня она практически все время молчала, словно ее и нет вообще, ты точно заметил.

– Заметил. Странно то, что при такой замкнутой, закрытой и явно отстраненной матери выросла настолько открытая, откровенная, непосредственная, умная и раскрепощенная дочь, не нажив себе никаких комплексов, – выдал наблюдение Ладников.

– А это потому, что воспитывала Дашку не совсем чтобы Евгения. Точнее, совсем не Евгения. Разумеется, с самого рождения у девочки имелась няня Оксана Львовна, совершенно чудесная женщина, которую нашел папа и которая до десяти Дашиных лет жила вместе с ней в усадьбе. Через десять месяцев после рождения Дашки уже моя мама родила дочку, самую младшую нашу сестренку Викторию. И, поскольку Александра Михайловна не намеревалась оставлять свой бизнес без присмотра из-за рождения второго ребенка, то и для Тори, то есть Виктории, также была найдена замечательная няня. А мы с Костей и Володей никакого различия между девчонками никогда не делали, для нас они обе одинаково родные. И как-то так само собой сложилось, что малышки наши сдружились накрепко, а их няни прекрасно общались и тоже дружили, поэтому любые детские мероприятия мы проводили всем скопом. То есть детские и кукольные театры, зоопарки, аттракционы, дни рождения, праздники и даже поездки на море за границу всегда проходили совместно, всей толпой. Или, как папа это называл, «кагалом». Евгения никогда не возражала против этого, даже когда Дашка с няней оставались ночевать у нас дома. Честно говоря, у меня сложилось убеждение, что ей было не просто глубоко пофиг, где там и как проводит время ее дочь, а ее более чем устраивало, что она проводит его не рядом с ней. Зато очень часто в этих самых детских мероприятиях и поездках принимал участие папа, который Викусю воспринимал чуть ли не как еще одну родную дочку. Ты только представь, какой у нас собирался коллектив: мама и, так сказать, два ее мужа (бывший и действующий), две няни, я, девица четырнадцати-пятнадцати годов (если мне не удавалось сбежать и отбрехаться от участия в этих мероприятиях), и две наши малышки. Иногда к нам присоединялась и Эльвира Аркадьевна. А вот Евгения никогда, и за границу с нами не ездила. Чуть позже к нам присоединились и Костя с Аленкой, когда они поженились. Честно говоря, я понятия не имею, чем вообще все эти годы занимается жена отца, чем интересуется и какие у нее с ним отношения. И есть ли таковые вообще. За этот год я вижу ее второй раз: первый был чуть больше месяца назад, на Дашкином дне рождения.

– Понятно, – принял информацию Ярослав. Помолчал, на несколько секунд погрузившись в свои размышления, и спросил: – Как думаешь, мог кто-то из них провернуть дело с кражей сокровищ?

– Да ну-у… – протянула Соня, сразу же отрицательно покрутив головой. – Все это как-то… – Подбирая слова, она изобразила рукой нечто неопределенное: – Как-то ну совсем не алё. Какой-то ретроградный Меркурий в магнитных бурях, ей-богу, – с большим скепсисом высказалась она.

– Не, – усмехнулся Ладников, – ретроградный Меркурий уже прошел в конце марта – начале апреля, а сейчас на небосводе все спокойно.

– Понимаешь, – поделилась Софья, – нет среди них каких-то откровенных… ну не знаю… – Она снова тем же жестом покрутила ладошкой, подбирая определение: – Хитроумных мерзавцев, что ли. Или рисковых аферистов каких. Ведь согласись: чтобы провернуть столь смелую и наглую кражу, для начала следует серьезно подготовиться к такому делу и тщательно продумать все до мелочей. И даже не это главное, тут важен и требуется определенный склад характера, решимость, смелость и офигенная выдержка. Нет, понятно, что если у кого-то сильно, как говорит наша Тори, «траблы аж до копчения окороков подгорают», то бишь буквально душит очень крутая проблема. Но как-то мне очень сомнительно, что среди родственников имеются те, кто способен на столь смелый шаг. Даже под жестким давлением.

– Ну почему? – возразил ей Ладников. – Обстоятельства бывают разными, и человека могут настолько серьезно прессануть, что ему становится некуда отступать. А как известно, если человеку нечего терять, он становится непредсказуем и способен на невероятные поступки.

– Это-то понятно, – с удовольствием вступила с ним в полемику Соня, – но вот представь, как это можно было провернуть? Предположим, кто-то каким-то образом разузнал шифр, код и пароль для открытия сейфа. Но нужно же еще иметь ключ. Снять слепок? Ага, сейчас… Каким образом? Кому-то, кроме отца и бабушки, известно, где и как хранятся ключи от сейфа? Я вот уверена, что нет, не известно. Но и это еще не все. Нужно добыть еще и ключ от самого кабинета. Ну хорошо, предположим идеальный вариант: вору удалось раздобыть весь набор ключей и паролей-кодов-шифров – о’кей. Но требуется же еще правильно подгадать время? Проникнуть незаметно в тот кабинет. А еще вынести и вывезти из усадьбы сокровища и папки с документами. Предположить, что кто-то из наших подозреваемых способен на столь сильный ход, это… прямо что-то из разряда «космических кораблей в Большом театре».

– Можно нанять специалиста, способного на этот самый сильный ход? – предложил версию Ладников.

– Но у вас же имеются записи с видеокамер. И экспертиза, утверждающая, что все эти записи подлинные. Из которых следует, что никто из посторонних не проникал на участок? – напомнила Соня.

– Да-а-а, – отмахнулся Ярослав, – записи бывают разные, и сейчас можно так подправить любое видео, что редкая экспертиза покажет, что над ними поработали. Да и экспертиза та… Есть один положительный момент: ваша система видеонаблюдения полностью автономна и не имеет подключения к интернету. В то же время этот момент может играть и негативную роль.

– Если преступник находится внутри усадьбы и имеет доступ к серверу охраны, – догадалась Соня.

– Точно, – кивнул Ладников. – Он мог исправить записи. Мало кто из людей, не имеющих специальных знаний в области разработок искусственного интеллекта, понимает, до какой степени развития в этой области дошли разработчики. Уровень дипфейков повышается сейчас молниеносно, что даже специалист не всегда имеет возможность отличить подделку от оригинала. Вот такая вот фигня.

– И что тогда? – поразилась Софья. – Получается, утверждение о том, что проникновение посторонних на участок не имело места, не совсем верное?

– Да нет, – расстроенно вздохнул Ярослав, – я все же склонен считать, что записи подлинные и никто их не правил. Хотя ничего исключать нельзя. Ты вон ничего сказать о Евгении не можешь, потому что не знаешь ее толком. То есть кем она работала и кем была до встречи с Павлом Егоровичем, чем занимается по жизни и так далее… Как не можешь с уверенностью сказать, способна ли на такой поступок Анастасия. Или Леонид, или тот же Володя… А если вопрос стоит о жизни и смерти его жены и ребенка? Вот то-то же. – Ладников сочувственно вздохнул, увидев растерянное выражение лица Сони, и задал девушке еще один вопрос: – Ты хорошо знаешь работающих в доме горничных? Как думаешь, может какая-нибудь из них быть причастна к краже?

– Нет, не знаю. С этим к Эльвире Аркадьевне или к Людмиле Аристарховне, – расстроенно протянула Софья, сильно впечатлившись его словами. Но, подумав, поделилась своей версией: – Сильно сомневаюсь, что кто-то из них имеет отношение к этой истории. Понимаешь, папа никого не пускает убирать в своем кабинете, сам там пылесосит и протирает пыль. Потому что у него в кабинете особенное устройство пространства. Документы и бумаги, ватманы и кальки с чертежами, кульман, на котором, помимо чертежей, прикреплены и натыканы какие-то дополнительные рисунки на листах разного формата, – все это находится в только ему одному понятном и нужном порядке. Натуральный хаос и кавардак, но строго упорядоченный и заточенный под способ его мышления и устройство памяти. И трогать там что-то, тем более сдвигать-передвигать, категорически запрещается. Если отец слишком занят, то еду и напитки ему приносят в соседнюю комнату, что-то вроде его личной маленькой гостиной перед кабинетом. Там он ест, отдыхает или принимает посетителей, скажем так. Поэтому горничные в кабинете не бывают никогда и подсмотреть шифры-коды сейфа ну никак не смогли бы. Да и ключ от кабинета есть только у отца и у бабушки Эли. А у нее он хранится в личном отдельном маленьком сейфе, вместе с важными документами. И на сейфике этом установлена еще та замятня с кодами и шифрами, потому как Эльвира наша Аркадьевна – большой перестраховщик.

– Паранойя, конечно, сильно усложняет жизнь, но в дозированных количествах весьма полезна для сохранения жизни и ее благополучия, особенно людям преклонного возраста, – высказался на сей счет Ладников, потирая пальцами висок. – Ладно, разберемся. Я вот что хотел у тебя спросить: ты упомянула ситуацию, в которой трое бизнес-партнеров Павла Егоровича вышли из их общего бизнеса. Можешь поподробней рассказать? И начни с того, как вообще образовался этот их квартет и бизнес.

– Уф-ф-ф… – озадаченно протянула Софья. – Лучше у самого отца спросить. Уверена, он с удовольствием тебе расскажет и даже без экивоков каких и попыток что-то утаить и приукрасить. Или у мамы, она в курсе всех тогдашних дел отца и его товарищей.

– В данный момент мне не требуется подробных перечислений этапов становления компании, ее «большого пути» и финансовых выкладок фирмы Октябрьских. С ними я подробно ознакомлюсь чуть позже. Сейчас мне важно твое видение и твоя оценка как свидетеля, потому что ты обладаешь даром ухватывать саму суть вещей и явлений.

– Спасибо, конечно, за столь лестную оценку, – усмехнулась Софья, – но ты же понимаешь, что я так себе свидетель, поскольку знаю о папиных делах только из рассказов родных и его самого, а судить мне сложно, я же маленькая была. Но попробую вспомнить все, что смогу…

Странный, чуть приглушенный, металлический звон прервал Софью.

– И что это у вас? – подивился Ладников.

– Гонг, приглашающий к обеду, – пояснила Соня и задорно улыбнулась: – Папенька придумал. Эдакое громкое, внезапное «бдзынь»… по всему дому, созывающее домочадцев. Нравится ему иногда отчебучить что-то особенное. Первый гонг дается за пятнадцать минут до начала трапезы, приглашая хозяев и гостей дома заканчивать свои дела и подтягиваться в столовую. Второй – за пять минут до подачи еды.

– Думаю, в десять минут ты уложишься, – напомнил Софье о своем вопросе Ярослав. – А если что и не успеешь, я тебя потом еще попытаю расспросами.

– Постараюсь уложиться, – не стала обнадеживать его Соня. – Ну, что я могу рассказать? Так, про папу… – Она на пару мгновений задумалась. – Папа мой, Павел Егорович, он же деятельным был с самого детства. Очень коммуникативным, энергичным… И зарабатывать начал еще подростком, когда решил накопить денег на магнитофон. Летом подрабатывал, где мог: бутылки собирал и сдавал, огороды копал за денежку… А с одним другом они воровали кукурузу на колхозных полях, варили и продавали, еще горячую, на железнодорожном вокзале пассажирам проходящих поездов. Ну, с такой вот натурой неугомонной уродился. Придумал что-то, поставил перед собой цель, просчитал варианты и возможности реализации этой задачи – и с максимальной упертостью будет к ней переть. Закончатся силы – будет ползти. Не сможет ползти – будет лежать с вытянутыми в направлении цели руками. Но только в том случае, если будет абсолютно уверен в реальности задумки и в своих расчетах по ее воплощению. Если задача скорее провальная, меньше сорока процентов на положительный исход, или чистая афера с мутным результатом по итогу, он никогда за такие дела не возьмется. Не станет подписываться. Даже студентом Павел Егорович всегда был при деньгах, заработанных им самим. Каждое лето, с первого же курса, он ездил со стройотрядами по всей стране, и всегда бригадиром. А зимой на стройках разных в Москве подрабатывал. Если я правильно помню, на третьем курсе папа с тремя теми самыми друзьями, тогда еще будущими его партнерами по бизнесу, и двумя ребятами из другой группы сколотил что-то вроде строительной бригады. Типа шарашки, что ли. И подряжались на дачных участках строить домишки и чинить все подряд, рыть колодцы и так далее. Окончив институт, папа не воспользовался возможностью остаться в Москве, а по распределению поехал в Сибирь. И вот там Павел Егорович наш сколотил первый свой капитал, помимо основной работы занимаясь еще и той самой шабашкой – это он так зарабатывал на свадьбу с мамой. А через три года, когда институт закончила и мама, он вернулся в Москву, и они сразу же поженились. В конце восьмидесятых папа открыл свой первый кооператив, пригласив в него тех самых троих парней-одногруппников. Как раз начался бум на строительство личных домов в западном стиле с дизайнерской отделкой и парками-садами на приусадебном участке. Ребята быстро заработали весьма солидные по тем временам деньги. А в девяносто первом строить они перестали (ну кроме каких-то отдельных объектов) и сменили деятельность на архитектуру, проектирование, перестройку и перепрофилирование промышленных объектов. Не знаю подробностей, но мама говорила, что парни как-то договаривались и с рэкетом, и с властями. Понятное дело, определенные «откаты» платили всем, зато спокойно работали и развивались. А потом, насколько мне известно, произошла «ротация» бандитских группировок. Тех, с которыми они… скажем так… «сотрудничали» раньше и кому «отстегивали», сменили другие, какие-то очень уж резкие беспредельщики. И захотели отжать себе весь бизнес отца и его друзей. Папа боролся как мог, но…

– Один? – перебил ее Ладников.

– Что – один? – захваченная собственным рассказом, Софья не сразу сообразила, о чем он спросил.

– Один боролся? – уточнил Ярослав.

– А-а, – поняла, Соня. – Один. Эти самые партнеры, которых папа почитал за близких друзей, как-то в один момент резко отпали, сразу подчинившись требованиям бандитов. Вроде как те угрожали их семьям. А папа вот уперся. Но ничего противопоставить рэкетирам у него не получилось. Не помогли ни связи, ни знакомства, ни, понятное дело, милиция. Бандиты отобрали у него все: фирму, активы, все деньги, все объекты, две квартиры (в том числе ту, в которой мы жили, старенькую-маленькую, перешедшую папе еще от бабушки) и даже машину. Остался только этот вот участок.

– То есть усадебный участок?

– Не совсем, – разъяснила Соня. – Наш усадебный участок бандитам не достался, но и все, что сейчас является поселком Октябрьское, тоже осталось у папы. Только раньше это было такой огромной поляной со стихийной свалкой стройматериалов, практически по всему периметру окруженной лесом. И с одной-единственной грунтовой дорогой, ведущей к ней. Очень красивые места и совершенно бесхозные, бросовые. Для возделывания и сельхозработ они не годились, поэтому не принадлежали ни одному колхозу или совхозу. Для масштабного строительства тоже не подходили, а когда превратились в нелегальную свалку – от них отбрехивались всякие власти, поскольку никто из чиновников за ту свалку не желал нести ответственности. Каким-то образом и за какие-то совсем уж смешные деньги Павлу Егоровичу удалось приобрести эту землю в собственность. Просто он в этой поляне увидел большой потенциал и перспективу, как он объяснил мне однажды свой выбор. Мусор вывезли, площадку разровняли, где требовалось – засыпали щебенкой и грунтом, сделали дренаж и даже успели разбить на будущие улицы и участки, на которых собирались возводить коттеджи на продажу. Ты же оценил удобство расположение поселка? – поинтересовалась Соня у Ярослава, слушавшего ее с повышенным вниманием.

– Без сомнения, очень крутое место, – кивнул тот. – От МКАДа всего тридцать километров, причем по классному шоссе с трехполоской в обе стороны. Удобный съезд, от шоссе всего восемь километров, причем лес, который окружает поселок, отгораживает его от пыли и шума. Да еще и железка рядом, всего в пяти километрах. В соседнем поселке городского типа, куда уже добрались крупные торговые и развлекательные центры.

– Это сейчас. А тогда, больше двадцати лет назад, ничего этого еще и в помине не было. Разумеется, кроме соседнего городочка и железной дороги. Но Павел Егорович, обладая определенной чуйкой на перспективные проекты и неким, что ли, особым даром предвидения, сумел в жуткой свалке, на которую со всех ближайших объектов свозили строительные отходы, увидеть ту самую перспективу, – искренне восхитилась отцовским талантом Софья. – Что интересно, к моменту, когда у нас все отобрали и разорили папу с мамой подчистую, один коттедж их компании ведь уже заказали. Они даже начали его возводить. А вместе с ним начали строить и эту нашу усадьбу. Если быть точной, к тому моменту построили только первый этаж центральной части нашего дома. Пригодными для жилья можно было считать лишь две комнаты: большую кухню-столовую и маленькую комнатку рядом, без окон, подразумевающуюся будущую кладовку. И считать лишь условно и с большой натяжкой. Вот в этих двух помещениях мы и жили.

– В каком смысле – жили? – поразился Ярослав.

– В самом прямом, – рассмеялась Софья и задала ему встречный вопрос: – А где нам еще было жить? Квартиру у нас отжали, дедушка Егор с Эльвирой и Настей в это время жили в своей двухкомнатной квартире. Родители мамы – в Воронеже, в своей маленькой квартирке. Были, конечно, родственники в Питере: дедушка Ерофей (младший сын Прохора Поликарповича, который, считай, воспитал моего родного деда Егора с ленинградской блокады) и его жена, бабушка Катя, которых папа числил за родных бабушку и деда. Они, как я уже сказала, жили в Питере, как и их трое сыновей со своими семьями. Но у всех них и своих забот хватало. В конце девяностых-то годов. Да и папа не стал бы подвергать питерскую родню опасности, подводя их под интерес бандитов. Так что да, мы жили здесь, в малой части только начавшей возводиться усадьбы. Я маленькая была, и меня старались оградить от трудностей и неустроенности быта…

И задумалась, погрузившись в детские воспоминания о том, как приходилось ходить в туалет на улице, как отец раз уехал и вернулся с печником, и услышанные от отца слова про электричество – «врезался» и «воздушка»…

– А почему бандиты оставили Павлу Егоровичу эту землю? – остудил тепло Сониных воспоминаний голым прагматизмом Ладников.

– Папа ввел их в заблуждение, – весело хмыкнула Соня. – Предоставил им документы, по которым владельцем этого земельного участка и всего, что на нем находится, числился его некий американский партнер. Мол, он назначил отца управлять данной собственностью с целью возведения коттеджного поселка. Против американского партнера русские братки в те времена были бессильны и, решив, что и так достаточно поимели с этого Октябрьского, оставили нас в покое.

– Идиоты, – вынес вердикт Ладников.

– Клинические притом, – консолидировалась с ним Софья Павловна. – На фига отбирать все у человека с таким потенциалом? Умеющего и знающего, как зарабатывать и делать бизнес? Лишать его возможности работать? Ведь проще договориться на долю, как делали это предыдущие рэкетиры.

– А может, оно и к лучшему, – философски заметил Ярослав. – Во-первых, Павел Егорович скинул с хвоста балласт в виде трех сбежавших «закадычных» партнеров. Во-вторых, что называется, получил возможность обнулиться-перезагрузиться, пересмотрел и поменял направление деятельности. А в-третьих, пересидел самое поганое время конца девяностых, когда грабили уже даже не братки, а управленческая структура самого государства. И грабили по-крупному.

– Наверное, – пожала плечами Соня. – Говорят же, что все, что ни делается, то к лучшему. Может, таким образом кто-то свыше уберег тогда нас от чего-нибудь по-настоящему ужасного. Не могу судить, не имея полной картины и данных. Но в один момент проблемы с теми бандитами вдруг перестали быть для папы актуальными, и он развил бурную деятельность. Где-то раздобыл денег, взял кредит. Бабушка с дедом, мамины родители, у себя в Воронеже продали квартиру и отдали деньги зятю, а сами перебрались жить на свою маленькую дачку. Папа со строителями из числа тех, что остались ему преданны и поддерживали все это время, возвел тот самый первый коттедж. Причем Павел Егорович трудился с ними на равных, как член бригады, выполняя своими руками любую работу. А мама в этом первом доме будущего поселка сделала классный дизайн интерьера. Объект они сдали и начали возводить следующий. Параллельно папа замутил какой-то новый проект. Постоянно придумывал что-то, вертелся как мог и довольно быстро начал поднимать и развивать бизнес заново.

– Понял, хо…

Ярослава перебил на полуслове широко разлившийся по дому дребезжащий звук гонга, призывающего всех быстренько подтягиваться к столу, дабы не выказать неуважение хозяйке и повару.

– Идем обедать? – спросила Соня.

– Откажусь на этот раз. Не от обеда, а от компании твоих родственников, – пояснил конкретику своего отказа Ладников. – Наверняка пришли ответы и справки по всем запросам, как моим, так и тем, что сделали коллеги по своим каналам. Надо изучить информацию, ну и обсудить ее. Заодно и пообедаем в тесном мужском коллективе. Но тебя я сопровожу до столовой, – не спросил, а оповестил Софью о своих намерениях Ладников.

– Ну, сопроводи, – усмехнулась Соня, сразу же вспомнив эту его манеру: отдавать распоряжения, не прибегая к тону приказа ни в малой степени, даже намеком на таковой. А так – легонько, вроде как впроброс, что-то сказал, а собеседник получил указание к некоему действию.