Глава 4

Глеб

Гребаный мудак, сука, я сотру тебя в порошок, методично буду выбивать дерьмо из твоей наполненной отребьем туши.

Я, млять, изначально подозревал тебя в разных делишках, в лоб говорил Ксюше, что ты за человек, но она как будто не слышала, и смотрела на меня отсутствующим взглядом.

Зато на него смотрела, как на короля. БЛЯДЬ, да за что мне это?

И, дайте-ка подумать, кто в этом виноват? М? Кто, блядь, в этом виноват? Я! Я и еще раз я, потому что когда она мне в пятнадцать созналась, что любит, надо было мягко уйти от темы и вернуться в восемнадцать, а не рубить с плеча, не говорить ей тех слов, не превращаться все в гребаный пубертат и гормоны, потому что мы просто тогда были оба не готовы. А я вообще был…неважно.

Я считал, что это правильно, это ведь моя маленькая сестренка, какие тут могут быть отношения, в особенности, когда я имел все, что видел, а свою подругу считал исключительно семьей.

Да уж, я как вспомню эти слезы, эти сопли, объятия, что вот, «Глебушка, я тебя люблю», мне хочется себя о стенку приложить несколько раз, так, чтобы прямо с чувством, с толком, и чтобы до рек крови. Как я мог так проебаться?

А потом вляпаться самостоятельно в то, о чем и думать не мог.

Потому что я был дураком, ничего вокруг себя не видящим. Жизнь прикольная штука, на каждое твое «никогда» и «ни за что», учтиво подкидывает именно те события, от которых ты так рьяно открещивался.

Смотрю на нее и хочу, просто с ума схожу, особенно, когда она с этим утырком вместе за ручку гуляет. Сука! СУКА! СУКА! Он ее трогает, а я себе мысленно руки ломаю, лишь бы не подойти и не втащить ему.

Не передать словами, сколько раз я стоял под домом у него и думал сделать тварь инвалидом, но потом вспоминал, что я сам Ксюшу от себя отвернул, и что она выбрала его, и скрепя зубами шел к машине, садился и лупил по рулю до состояния отрицания этой гребаной ситуации.

Я понимаю, в чем дело. Очень хорошо понимаю, почему он ее бросил. И еще я безумно этому рад, что он не дошел с ней до самых серьезных, мать его, отношений.

Когда она впервые подошла ко мне и спросила, как бы парню сделать приятно, я бы готов схватить ее и бежать куда подальше, чтобы никто не нашел, а затем выдохнул резко и перевел на нее злобный взгляд:

— Что значит «приятно»? Приятно парень делать должен девушке, а не наоборот.

Но я ведь отлично понимал, о каком «приятно» она говорила, и внутри все превращалось в труху.

Она, дергаясь на мой рык, тут же опустила взгляд и облизала губы, которые я мечтал сожрать. Мои реакции тут же очевидной палаткой прорисовались для всех. Пришлось пальто застегнуть и сжать кулаки до белых костяшек.

— Глебушка, ну мне спросить…не у кого, понимаешь? Я ведь не буду с мамой и папой это обсуждать, а ты мой лучший…друг, — подняла на меня глаза, а я в тот момент захотел сдохнуть, потому что она слишком много от меня требовала.

Меня вело от ее запаха, от ее взгляда, он касаний, от всего, а сейчас она меня спрашивала не то ли как заняться сексом так, чтобы парню было хорошо, не то…как бы ему отсосать так, чтобы ему было хорошо.

Я знал только один вариант: как мне его раскатать в асфальт, чтобы он не смел на нее и смотреть.

— Он заставляет тебя переспать с ним? — я схватил ее за руку и буквально к себе притянул, всматриваясь в широко распахнутые глаза. Вид был глубоко оскорбленный, и она тут же отрицательно замотала головой.

— Нет, но мне же уже двадцать, и можно было бы попробовать…

— Нет! — тут же рыкнул я, а она с удивлением посмотрела на меня.

Еще бы, я затрясся от гнева и с силой начал сжимать ее ладонь, отчего она запищала.

— Прости, — тут же отпустил и прижал к груди, сделал пару вздохов и понял, что я не в себе. Меня выкручивало и ломало, а затем я перехватил вторую маленькую ладошку и проговорил уже спокойно.

— Ты не должна делать кому-то хорошо. Если ты не хочешь, ты не должна ни с кем спать. Поняла? Неважно, сколько лет, ты должна быть с тем, в ком уверена. Переспать — это не только про удовольствие, от этого бывают дети, и нет сто процентов гарантии в обратном, даже с защитой, неважно какой. Если ты хочешь с кем-то заняться сексом, ты должна верить ему и видеть в нем не просто мужика, а человека, которому безоговорочно смогла бы вверить себя и даже при самом…неприятном раскладе, он не бросит тебя беременной. Поняла? — я впервые говорил такие вещи, и вообще-то я пиздел откровенную хуйню, навешивая ярлыки на то, что считал удовольствием. И уж точно я не спал с кем-то, видя в этом что-то большее, чем средство удовлетворения своих потребностей.

— Я и правда пока…не готова, — хрипит и краснеет, а я ее обнимаю и к себе прижимаю. Ну и хорошо, ну и прекрасно. Тупая улыбка растягивает рожу. А потом до меня доходит…стоп. А если настаивает, а она молчит?

— Он точно не заставляет? Бросай его нахуй!

— Глеб!

Ксюша пытается поднять голову, но я накрываю пушистую голову ладонью и жму к груди, где размеренно стучит сердце. Приятно.

— Могу помочь отвадить.

— Эй, хлебушек, дело ведь не в этом. Прекрати. Просто я ведь понимаю, что ему хочется.

— Перехочется, блядь, если ты не готова!

— Прекрати ругаться!

Вообще себе не представлял, что смогу проявлять такие эмоции и чувства к ней. Но вот он я.

Кексик позвонила мне в жуткой истерике, заплетающимся языком говорила, что никуда не поедет, и только я понял, в чем дело, тут же поехал домой к ублюдку.

Он довел мою девочку до истерики. Я его доведу до больницы. И не уверен, что мы будем квиты.

Стою тут под нарастающим снегопадом, пытаюсь думать не радикально, а так…позитивно. Например, что он будет пару лет наблюдаться у ортопеда и стоматолога, если я превышу силу. А не то, что я потеряю МС и свое будущее, если все выльется наружу.

Он не открывает мне ни с первого раза, ни со второго. А я терпеливо жму на кнопку звонка, пока за дверью явно происходит движ-париж. Ну ясно, уебок веселится как может, когда “скинул балласт”.

Я слышал его разговор с друзьями, потом детально поговорил с ним и о чудо, он решил расстаться с кексом после нашего разговора вчера. Замечательное решение, я считаю.

Но он сделал это хуево, раз она в истерике. И значит что? Значит заслужил в табло, снова. И так, чтобы, блядь, на асфальте валялся и кровью сочился.

У меня этот плач в ушах стоять будет вечно, как и взгляд побитый. Мне даже видеть ее не надо, чтобы четко узреть реальность происходящего.

Пару раз стучу, когда кто-то проворачивает щеколду и отворяет дверь. Моментально просовываю ногу в проем и устремляюсь вперёд. Передо мной стоит напуганная девчонка, наполовину раздета, помада смазана на губах и цепляет щеку.

Сразу ведь ясно, что тут происходило.

Вырываюсь в фонтан всеобщего веселья бурно и резко, мгновенно выхватывая при этом дрыгающуюся фигуру Феда, он же педрила гребенная, обыкновенная.

За три волосины перехватываю под всеобщий визг и тяну к выходу. Он же вопит как баба и пытается вырваться, царапаться о мои руки.

— ЧЕ ТЫ? ЧЕ КОНЧЕННЫЙ, ТЫ ЧЕ? ЧЕ Я СДЕЛАЛ.

— Как минимум, родился на мою голову и свою голову, — выталкиваю пьяную тушу на лестничную клетку. Он приземляется на руки и ноги одновременно, постанывая от боли.

— Че ты конченный? Ты сказал, я бросил! Хер ли ты творишь, дебила кусок?

Вопит так громко, что уши закладывает.

Вслед за нами выбегают все присутствующие в квартире, музыка стихает. А мне свидетели не нужны, потому, схватит за шкирку уебка, я тащу его вниз на улицу, чтобы умыть снегом вечно довольное выражение лица, которая надо бы раскрасить к чертовой матери.

— Ты не догоняешь происходящего, — шиплю, вытаскивая дебила на улицу. Он же цепляется за дверь и резко закрывает ее, отчего мне по лицу прилетает, сука! Звёзды перед глазами загораются яркие. Вот тварь.

— Зато ты догоняешь, да? Ты че творишь, ублюдок? — кричит, упираясь в меня руками, пока я, теряя равновесие от удара железной дверью, пытаюсь устоять на ногах.

Кровища хлещет, окрашивая подушку снега под ногами в алый. Пиздец. Сейчас только перелома не хватало под Новый год. Кто меня лечить будет на праздники? Пьяные врачи, которые себе водяру как капельницу вводят?

Фед замахивается, но я перехватываю удар и заламываю ему руку, отчего бедный и несчастный вопит еще громче, чем в подъезде.

Неприятно, да? Ссыкливое ты создание.

— Итак. Смотри, какой расклад. Я тебе сказал, чтобы ты с ней расстался красиво, так, чтобы не смел обидеть, чтобы она сама захотела от тебя уйти. Ты что сделал? Что, спрашиваю тебя, говна кусок, сделал? — перехватив его за шею, тяну вверх, а тот скулит и хныкает как баба.

— Отпусти меня. Отпусти. Я бросил твою шлюшку мелкую, как ты и просил.

Шоры застилают глаза, в руках концентрируется гнев, распаляющий каждую клеточку тела. Шлюшку. Он сказал? Я не оглох?

— О-о, я тебя отпущу, друг мой…сердечный.

И отпускаю лицом в сугроб, а сверху еще и притапливаю с чувством, толком и расстановкой пару раз.

— Увижу тебя рядом с ней еще раз, и это будет твой последний день, — рычу в лицо, а затем прикладываю кулаком по роже несколько раз, отчего у него теперь тоже кровища хлещет примерно, как у меня.

Со стоном он ползет к подъезду, оставляя красные пятна на снегу, и грозясь чем-то, что я еще пожалею.

Ага, пожалею, что не угандошил тебя еще в тот первый день, как узнал, что кекс с тобой замутила. Сразу надо было по фейсу прописать.

Наклоняюсь и сгребаю снег в руки, а затем все это добро на лицо укладываю. Ничерта же не поможет, но попытаться надо, а то с такой рожей с Кексом видеть вообще непорядочно, как минимум. И вопросы же буду, а как иначе-то?

В этот момент у меня начинает разрываться телефон. Отодрав руки от лица, принимаю вызов от Вэ, а сам по сторонам оглядываюсь, отчетливо понимая, что заносит с каждой минутой сильнее, да и ветер срывается. Черт.

— Че как оно? Я короче все купил, жду отмашки.

— Не будет отмашки. Ты погоду видел? — хмыкаю, топая к машине.

— Не понял? — протестующе звучит от Белова, а я лыблюсь широко. План у меня гениальный сложился, я почти всем отзвонился и отменил, а к этому донжуану хер дозвонишься. Он у нас как президент, только на автоответчике сообщения оставляйте, да секретарю.

— Че ты не понял. Не празднуем на даче, отбой, увидимся в первых числах.

— Ты че, охерел? А как же наши планы?

— Не хочешь ты в снегопад никуда ехать, ясно? Доберусь только я и кекс, все. Остальные приедут уже к Рождеству. Ты че, тупой, что ли?

Вэ умолкает, а когда я сажусь в машину, тут же врубает нужную волну и взрывается воодушевлением.

— Ля-я-я, вот оно что! Ну да, нахер надо ехать куда-то, еще и к тебе ехать. Я тогда со своей встречу, да и вообще. Кто хочет праздновать хер пойми где без намека на цивилизацию? Только больной какой-то!