Глава 12

Бегство Марии было недолгим. Адреналин и ярость, подпитывавшие ее, быстро истощились, уступив место всепоглощающей боли, холодной слабости и коварному желанию просто лечь в снег и закрыть глаза. Она споткнулась о корень, скрытый под белой пеленой, и рухнула лицом вниз. Подняться уже не было сил. Она лежала, слушая, как ее собственное дыхание становится все тише, а мир по краям зрения начинает сужаться, заполняясь серой пеленой. Последней мыслью было странное спокойствие: «Хоть он не достался ему…»

Но тьма, в которую она погружалась, была не вечной. Ее нарушили голоса — не зловещий шепот Лорвина, а грубые, знакомые оклики, топот сапог по снегу. Кто-то грубо, но осторожно перевернул ее на спину. Она увидела склонившиеся над ней лица в шлемах с гербом Вельторвидсов.

— Жива! — крикнул кто-то. — Осторожнее, у нее рана!

Затем чьи-то сильные руки подхватили ее, и боль снова пронзила все существо, вырвав слабый стон. Но это была уже другая боль — боль спасения.

Оказалось, Ричард, отчаявшийся и яростный, не стал ждать у замка. Как только Лорвин скрылся с Марией, он, превозмогая собственные раны, собрал самый быстрый отряд легкой кавалерии и пустился в погоню по следам. Он шел не по следам коня Лорвина, а по другому, более тонкому чутью — по остаткам той самой искаженной связи, которую он, Ардон и Мария теперь чувствовали как открытую, гноящуюся рану в ткани мира. Он вел их прямо к ней, к источнику ее боли.

Именно его люди и нашли ее, уже почти замерзшую и истекающую кровью, всего в полумиле от того места, где она упала. Ричард, увидев ее бледное, окровавленное лицо, издал звук, похожий на рычание раненого зверя, и приказал немедленно везти ее обратно, поручив заботу о ней лучшему лекарю из своего отряда. Сам же он, с лицом, высеченным из льда и ярости, повернул коня и повел остальных дальше, по следам, которые теперь вели обратно — к тому месту, где они потеряли колдуна.

* * *

Лорвин, лишенный амулета, был похож на ослепленного скорпиона. Его магия, лишенная фокуса и якоря, бушевала внутри него беспорядочно и разрушительно, причиняя ему муки, сравнимые с теми, что он причинил Марии. Он не нашел амулет в снегу. Паника и ярость полностью овладели им. Он попытался бежать пешком, но силы быстро покидали его. Темная энергия, лишенная управления, начала разъедать его изнутри. Он шел, спотыкаясь и бормоча проклятия, когда из леса перед ним, словно призраки, вышли всадники Ричарда.

Увидев короля, Лорвин замер. В его глазах не было страха, лишь бешеная, обезумевшая ненависть.

— Опоздал, Вельторвидс! — прохрипел он, поднимая дрожащие руки. Черная, нестабильная энергия заплясала вокруг его пальцев, но уже не как грозное оружие, а как предсмертная агония. — Твоя игрушка сломана! А я… Я все равно уйду! Я вызову такую тьму, что…

Он не закончил. Ричард не стал вступать в переговоры. Он не стал бросать вызов. Он просто, с ледяной, безжалостной эффективностью, кивнул арбалетчикам, стоявшим на флангах.

Лорвин попытался сотворить щит, защититься, но его магия, дикая и неуправляемая, вырвалась из-под контроля. Черный сгусток энергии взметнулся вверх, но вместо того чтобы защитить, он с грохотом ударил по земле рядом с самим колдуном, подняв фонтан снега и грязи. В этот момент раздались щелчки спусковых механизмов.

Три тяжелые арбалетные болта с тупыми, пробивными наконечниками впились в него почти одновременно — в грудь, в живот, в бедро. Не магические, не отравленные. Простые, железные болты, несущие смерть без лишних церемоний. Лорвин отшатнулся, его глаза широко распахнулись от шока и неверия. Он посмотрел на торчащие из тела древки, потом на Ричарда. Из его рта хлынула черная, густая кровь.

— Про… проклятие… — прохрипел он, и это было его последнее слово.

Он рухнул на колени, а затем навзничь в снег, который быстро начал алеть вокруг него. Его тело дернулось несколько раз и замерло. Темная энергия вокруг него рассеялась с тихим шипением, как пар над раной. Один из солдат осторожно подошел и воткнул копье в грудь бездыханного тела, на всякий случай. Ричард лишь холодно наблюдал, не испытывая ни торжества, ни облегчения. Только пустоту. Пока не вспомнил о Марии. Тогда он резко развернул коня.

— В замок! Быстро!

* * *

Марию доставили в замок раньше. Лекари и Ардон уже ждали. Ее перевязали, уложили в постель в покоях короля (куда больше не пускали никого, кроме избранных), дали сильнодействующее зелье от боли и заживления. Она металась в полубреду, то крича от кошмарных видений с Лорвином, то зовя Ричарда по имени. Ардон, сидя у ее кровати, пытался стабилизировать ее состояние, разорвав остатки проклятой связи, которая, с гибелью ее создателя, должна была ослабеть, но все еще причиняла ей отголоски агонии умирающего колдуна.

Ричард вернулся глубокой ночью. Он вошел в комнату, скинув окровавленный плащ у двери. Он был бледен, его собственные раны давали о себе знать, но все его внимание было приковано к кровати. Ардон, увидев его, молча встал и вышел, дав им остаться наедине.

Ричард подошел и опустился на колени у постели, как когда-то перед пустым троном. Он смотрел на ее бледное, спящее теперь мирным сном лицо, на повязку на ее боку, на синяки на запястьях. Вина, ярость и бессилие душили его. Он просидел так несколько часов, не шевелясь, пока первые лучи рассвета не начали пробиваться в комнату.

Мария открыла глаза. Сначала в них был только туман и боль. Потом взгляд сфокусировался на нем. Она не испугалась. Не отпрянула. Просто смотрела.

— Он… — тихо начала она.

— Мертв, — так же тихо ответил Ричард. Его голос был хриплым от усталости и невысказанных эмоций. — Все кончено.

Она кивнула, закрыв глаза на мгновение, словно сбрасывая последний груз. Потом снова посмотрела на него.

— Я хочу домой, — прошептала она.

Тишина в комнате стала густой, как сироп. Ричард почувствовал, как что-то ледяное и тяжелое сжимает его сердце. Он знал, что это неизбежно. Он всегда знал. Но слышать это сейчас, после всего… Он медленно поднялся с колен, его лицо стало маской короля — строгой, отстраненной, скрывающей бурю внутри.

— Я понимаю, — сказал он, и его голос звучал официально, почти холодно. — Ты прошла через ад из-за меня, из-за моих врагов, из-за моего проклятого мира. У тебя нет причин оставаться. — Он сделал паузу, собираясь с силами для самых тяжелых слов. — Я дал тебе слово, когда-то, что найду способ. Ардон уже ищет в архивах, расспрашивает духов стихий… Дорога назад, если она существует, будет долгой и опасной. Но если ты так этого хочешь… Я готов тебя отпустить. Я отдам приказ. Все ресурсы королевства будут брошены на поиск пути. Ты свободна, Мария. Как только сможешь встать.

Он сказал это, глядя куда-то мимо нее, на стену, боясь увидеть в ее глазах облегчение, радость. Боясь, что его сердце не выдержит этого зрелища.

Но ответ, который он услышал, заставил его резко обернуться.

Мария слабо, но отчетливо усмехнулась. В ее глазах, помимо боли и усталости, появился тот самый знакомый, яростный, несгибаемый огонь.

— Отпустить? — она попыталась приподняться на локте, поморщилась от боли, но не сдалась. — После всего, что ты мне устроил? После того как из-за твоих интриг меня чуть не убили, похищали, связывали проклятой магией с психопатом, ломали ребра и таскали по лесам? После того как я, можно сказать, спасла твое королевство, став приманкой для твоего заклятого врага?

Ричард смотрел на нее, не понимая.

— Я… Я пытаюсь исправить…

— Не исправить, — перебила она, и в ее голосе зазвучала та самая властная, «офисная» нота, которая когда-то строила планы и усмиряла подруг. — Ты обязан. Ты, Ричард Адриан Вельторвидс Третий, король всего этого бардака, обязан мне. Больше, чем кому-либо. И я знаю, как ты расплатишься.

Он замер, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Как?

Мария выпрямилась насколько могла, глядя ему прямо в глаза. Ее голос прозвучал четко и недвусмысленно, как удар судьи молотком:

— Ты женишься на мне.

Воздух вырвался из легких Ричарда, словно его снова ударили в бок. Он смотрел на нее, не веря своим ушам.

— Что?.. Но… Ты же только что сказала…

— Я сказала, что хочу домой, — парировала Мария. Ее глаза блестели. — Но мой старый дом сгорел. Вместе с моими планами, моей старой жизнью, моим миром. Тот мир мне больше не нужен. Здесь… Здесь меня чуть не убили, но здесь же я дралась. Здесь я чего-то стою. Здесь я — надежда целого королевства, как ты любишь говорить. И здесь есть король, который, кажется, готов ради меня на все. Даже на то, чтобы отпустить. — Она сделала паузу, позволяя словам висеть в воздухе. — Но я не хочу, чтобы меня отпускали. Я хочу, чтобы меня выбрали. Не как ключ к трону. Не как «истинную пару» из древних книг. А как меня. Марию. Ту, которая бьет королей дубиной по голове и торгуется с разбойниками. И если уж я должна быть королевой в этом сумасшедшем мире, то я буду королевой по-настоящему. Со всеми вытекающими. Начиная с брака. Так что готовься, Ваше Величество. Твое искупление начинается с обручального кольца. И оно будет дорогим.

Ричард стоял, оглушенный, потрясенный до глубины души. Все его жертвы, его молитвы, его отчаяние — и вот ответ. Не кроткое согласие, не покорность судьбе. А ультиматум. Вызов. Приглашение в бой, который был страшнее и прекраснее любой войны с Лорвином. И глядя в ее полные решимости, уставшие, но не сломленные глаза, он почувствовал, как в его груди, вместо ледяной пустоты, разливается тепло. Не просто надежда. Ликование.

Он медленно, почти ритуально, опустился перед кроватью на одно колено и взял ее неповрежденную руку в свои.

— Никто и никогда, — произнес он тихо, но так, что каждое слово было слышно, — не осмеливался ставить мне такие условия. И никто не был так прав. Мария Жданова… Если ты согласна иметь такого неудачливого, упрямого и вечно вляпывающегося в истории короля, то да. Я обязан. Я женюсь на тебе. И клянусь, это будет самой сложной и самой лучшей моей обязанностью.

На ее губах, впервые за долгие, страшные дни, появилась настоящая, не кривая от боли, а почти счастливая улыбка.

— Начинаем составлять план? Расписание? — спросила она, и в ее голосе снова зазвучали знакомые, деловые нотки.

Ричард рассмеялся. Громко, с облегчением, счастьем и предвкушением всех будущих сложностей.

— Начинаем, моя грозная невеста. Начинаем прямо сейчас. Но сначала ты должна выздороветь. Потому что я не намерен жениться на женщине, которая не сможет дать мне сдачи.

Они смотрели друг на друга — израненный король проклятого королевства и упрямая девушка с неба, нашедшая здесь свой новый, непредсказуемый и по-настоящему свой дом. Война с тьмой была окончена. Но их личная война — война воли, характеров и, возможно, любви — только начиналась. И оба, кажется, с нетерпением ждали ее продолжения.

* * *

Воздух в тронном зале в день суда был густым и тяжёлым, как перед грозой. Но на этот раз громовые раскаты исходили не от небес, а от голоса лорда-канцлера, зачитывающего обвинения. Изабелла стояла перед возвышением с троном, её руки в цепях, но осанка была по-прежнему гордой, а взгляд — ледяным. Она отвергла защитника и сама отвечала на вопросы, её речи были отточены, как кинжалы, полны ядовитых намёков на «незаконность» правления Ричарда и «сомнительное» происхождение его невесты.

Но улики были неоспоримы: свидетельства служанки Эльзы (которой, по решению короля и заступничеству Марии, сохранили жизнь, сослав в отдалённый монастырь), показания Рена и его товарищей о встрече в заброшенной деревне, а также магические отпечатки, обнаруженные Ардоном на месте её содержания в Долине Серых Стен, которые совпадали со следами тёмной магии Лорвина. Государственная измена, соучастие в похищении особы королевской крови (так теперь официально именовали Марию), покушение на престол.

Суд лордов, собравшихся со всего Остерферда, был недолгим и единогласным. Виновна. Приговор — смертная казнь через отсечение головы. Ричард, сидя на троне с каменным лицом, лишь кивнул, подтверждая вердикт. Изабелла не вздрогнула. Она лишь бросила на него последний, полный немой ненависти взгляд и произнесла, обращаясь ко всем:

— Помяните мои слова. Трон, занятый обманом и подменой, долго не простоит. Проклятие Вельторвидсов не снято. Оно лишь надело новую маску.

Казнь состоялась на рассвете следующего дня на главной площади столицы. Ричард настоял, чтобы Марию не было среди зрителей.

— Ты видела достаточно крови, — сказал он ей, и в его глазах была не приказ, а просьба. Она согласилась, осталась в своих покоях, но, когда с башни прозвучал глухой удар большого барабана, возвещающий о свершившемся, она непроизвольно содрогнулась. Даже не видя, она почувствовала — резкий, короткий всплеск чего-то чужого, а затем тишину. Не ту мирную тишину, а пустоту, где раньше бушевала чужая ярость. Эхо последней связи с прошлым, с той враждой, что едва не погубила их обоих.

После этого в замке воцарилась странная, зыбкая передышка. Враг был уничтожен. Королевство вздохнуло с облегчением. Но для Ричарда и Марии начиналась новая, не менее сложная битва — битва за обыденность.

Король, к всеобщему изумлению двора, взялся за ухаживания с той же тщательностью и стратегическим подходом, с каким планировал военные кампании. Только теперь его оружием были не мечи, а неожиданности.

Однажды утром Мария, ещё не до конца оправившаяся от ран, нашла на своём подоконнике не снег и не лед, а маленький горшочек с ярко-синим, бархатистым цветком. Он цвел вопреки морозу за окном, и от него исходил лёгкий, пряный аромат. К нему была приколота записка твёрдым, знакомым почерком: «Говорят, это „ледяная фиалка“. Цветёт, когда все спят. Как и надежда».

В другой раз, когда она изнывала от скуки и боли, в её покои вошли не слуги, а музыканты. Не придворные виртуозы, а простые менестрели с лютнями и флейтами, которых, как выяснилось, Ричард лично отыскал в городе. Они сыграли не торжественные гимны, а весёлые, немного грубоватые народные мелодии о любви, реках и далёких дорогах. Мария слушала, сначала настороженно, а потом не смогла сдержать улыбки.

Он приносил ей книги — не древние фолианты о магии и генеалогии, а сборники легенд, сказок, описания далёких земель Остерферда.

— Чтобы ты знала страну, которой, возможно, будешь править, — говорил он, но в его глазах читалось: «Чтобы тебе не было скучно».

Но самым неожиданным было его молчаливое присутствие. Он не всегда говорил. Часто он просто сидел в кресле у её камина, работая с бумагами или картами, пока она читала или дремала. Сначала это напрягало Марию. Она ждала разговора, объяснений, давления. Но было лишь его спокойное, тёплое присутствие. И постепенно она начала к нему привыкать. Это было похоже на то, как дикий зверь привыкает к тому, что в его логове кто-то есть, но не угрожает.

Их связь, та самая, что была искажена Лорвином, а затем разорвана с его смертью, теперь восстанавливалась сама собой, чистая и тихая. Она больше не была каналом для боли или страха. Теперь это был лёгкий фон — ощущение, где он находится, его настроение. Она чувствовала, когда он был озабочен делами (лёгкое напряжение у неё в висках), когда уставал (тупая тяжесть в плечах, не её собственная), а однажды, когда он смеялся над какой-то шуткой Каэллана в дальнем конце замка, она невольно улыбнулась сама, ощутив странный, тёплый пузырь радости где-то под сердцем.

Однажды вечером, когда она уже могла сидеть в кресле, а не лежать, Ричард пришёл с небольшим деревянным ящиком.

— Я не умею дарить подарки, — сказал он неловко, что было так несвойственно властному королю. — Но Ардон сказал, что это может пригодиться.

В ящике лежали не драгоценности. Там были инструменты: тонкое, острое перо, флакончики с чернилами разных цветов (синие, красные, зелёные, даже серебристые), стопка прекрасно выделанного чистого пергамента и несколько листов странной, гладкой, белой бумаги, которой в этом мире, казалось, не должно было быть.

— Это из запасов мага, — пояснил Ричард, видя её удивление. — Говорит, делается по старинному рецепту. И… — он достал из кармана её собственный, потрёпанный кожаный блокнот, который считался утерянным в катастрофе. Его нашли среди обломков и чудом сохранили. — Может, захочешь составить новый план.

Мария взяла блокнот, ощущая шершавую кожу обложки. Внутри были её старые, наполовину выполненные списки: «Новый год: стратегия и тактика», «Бюджет», «Логистика». Это была жизнь другой Маши. Она подняла на него глаза. В его взгляде не было насмешки. Было понимание. Он принимал её такой — планирующей, систематизирующей.

— Спасибо, — тихо сказала она. И это было первое искреннее, лишённое защиты «спасибо», которое он от неё услышал.

Её крепость, выстроенная из страха, недоверия и ярости, действительно начала таять. Не под напором, а под тихим, упорным теплом его заботы. Она ещё не была влюблена. Но он перестал быть для неё врагом, похитителем или даже просто «судьбой». Он стал… Ричардом. Сложным, упрямым, иногда неловким, но невероятно искренним в своём желании всё исправить.

Как-то раз, когда он помогал ей пройтись по галерее (лекарь велел постепенно восстанавливать силы), она спросила:

— А что, если я никогда не научусь быть королевой? Не смогу запомнить все эти титулы, ритуалы, законы?

Он остановился и посмотрел на неё серьёзно.

— Мария, ты выжила в падении с неба, пережила плен, противостояла черному магу и заставила короля Остерферда жениться на тебе под дулом… кинжала у собственного горла. — Он улыбнулся, и в его глазах вспыхнул тот самый, редкий и настоящий огонь. — Я думаю, придворный этикет для тебя будет сущей ерундой. А если кто-то будет жаловаться… Скажи, что это новый королевский указ. Составленный тобой лично.

Она рассмеялась. И в этот момент поняла, что впервые за долгое время смеётся не от истерики или горькой иронии, а просто потому, что ей смешно и хорошо. Лёд тронулся. Путь впереди был долгим, полным сложностей их миров, их характеров и огромной ответственности. Но теперь они шли по нему не как пленник и тюремщик, не как король и его надежда, а как два человека, которые только-только начали узнавать друг друга. И первый, самый трудный шаг — шаг навстречу — был сделан.

Время в Черном Замке больше не тянулось мучительно и не мчалось в вихре событий. Оно текло теперь ровно, как река после бури, неся с собой не драму, а тихое, ежедневное чудо выздоровления — не только тела Марии, но и их странных, запутанных отношений.

Мария наблюдала. Она всегда была хорошим наблюдателем — это помогало составлять планы. И теперь она наблюдала за ним. За Ричардом, который откладывал бесконечные советы с лордами, чтобы лично проконтролировать, подан ли её травяной чай достаточно тёплым. За королём, который, проходя мимо открытой двери её будуара, мог остановиться и, немного смущённо, протянуть ей только что распустившийся подснежник, найденный в защищённом от ветра уголке замкового сада. За мужчиной, чьё лицо светлело, когда она, увлёкшись рассказом о своём мире («у нас летают железные птицы, а по проводам бегут молнии, которые могут показать лицо человека за тысячу миль»), забывалась и жестикулировала, как когда-то с подругами в кафе.

Он не давил. Не напоминал о «судьбе» или «долге». Он просто был рядом. Надёжным, тёплым, невероятно терпеливым присутствием, которое стало для неё такой же необходимостью, как воздух. И чем больше она привыкала к этому присутствию, тем острее чувствовала ту самую «связь». Теперь это была не мистическая тяга из легенд, а что-то очень простое и человеческое: потребность знать, что он в порядке; лёгкая тревога, когда он надолго уезжал по делам; непроизвольная улыбка, когда по замку разносился звук его шагов, твёрдых и быстрых.

И её собственная стена — та самая, что она возвела из расписаний, контроля и недоверия, — таяла не по дням, а по часам. Не из-за магии, а из-за его упрямой, молчаливой доброты. Из-за того, как он слушал, не перебивая. Как запоминал мелочи, которые она обронила в разговоре. Как однажды, увидев её попытку набросать карту Остерферда по памяти, он не стал поправлять ошибки, а принёс свои собственные, лучшие карты и сел рядом, чтобы объяснить, и их плечи почти касались.

Вечер выдался особенно тихим. За окнами бушевала последняя, отчаянная вьюга уходящей зимы, завывая в бойницах, но в личных покоях короля царил уютный, золотистый мир. В большом камине потрескивали дубовые поленья, отбрасывая на стены и ковры пляшущие тени. Мария, уже почти полностью оправившаяся, сидела в глубоком кресле, закутавшись в мягкий плед, и читала одну из принесённых им книг — сборник местных легенд о звёздах. Ричард сидел напротив, у другого камина, склонившись над докладом о восстановлении северных земель, пострадавших от Лорвина. На столе между ними стоял поднос с вином и остатками ужина.

Тишина между ними была не неловкой, а насыщенной, почти осязаемой. Она была наполнена покоем, взаимным пониманием и тем странным комфортом, который возникает, когда два человека могут просто молчать, не чувствуя необходимости что-то говорить.

Мария оторвалась от книги. Она смотрела на него, освещённого огнём. Свет играл на его профиле, подчёркивая резкую линию скулы, тень от длинных ресниц, падающую на щёку. Он что-то помечал на полях, его брови были слегка сдвинуты в привычной сосредоточенности. И в этот миг её накрыло чувство такой невероятной силы, что дыхание перехватило. Это была не просто симпатия или благодарность. Это было глубокое, всепоглощающее влечение. Влечение не к королю, не к спасителю, а к этому конкретному человеку — упрямому, раненому, неловкому в своих чувствах, но такому искреннему. К человеку, который стал её якорем в этом безумном мире.

Она почувствовала, как по её щекам разливается тепло, а сердце начинает биться чаще, громко стуча в тишине комнаты. Мысли в голове смешались, логика и планирование отступили, уступив место чистому, необузданному импульсу.

Она не планировала этого. В её блокноте не было страницы «Первый поцелуй: стратегия и тактика». Но иногда самые важные вещи случаются именно тогда, когда план отказывается работать.

Она тихо отложила книгу, сбросила плед и встала. Её движения были плавными, уверенными. Ричард, услышав шорох, поднял голову. В его глазах промелькнул вопрос, когда он увидел её серьёзное, сосредоточенное лицо.

— Мария? Что-то не так?

Она не ответила. Она просто подошла к его креслу. Он смотрел на неё снизу вверх, его выражение сменилось с вопроса на лёгкое недоумение и что-то ещё — настороженную, трепетную надежду. Она остановилась перед ним, и её тень накрыла его.

Затем Маша наклонилась. Медленно, давая ему время отодвинуться, остановить её. Но он не шелохнулся. Ричард замер, его глаза стали огромными, отражая пламя камина и её лицо. Она положила ладони ему на плечи, ощутив под тонкой тканью рубахи твёрдые мускулы, и закрыла глаза.

Их губы встретились.

Это был не страстный, не требовательный поцелуй. Он был робким, почти неуверенным, как первый луч солнца после долгой полярной ночи. Её губы были мягкими и слегка прохладными, его — тёплыми и неподвижными от шока. Она чувствовала лёгкое дрожание в его плечах под её ладонями.

Она оторвалась первой, всего на сантиметр, чтобы посмотреть ему в глаза. В них не было ни гнева, ни удивления. Там было потрясение. Глубокое, бездонное потрясение, из которого медленно, как восход, начало подниматься что-то ослепительное и хрупкое — чистая, ничем не замутнённая радость.

— Я… — начала она, но слова застряли в горле.

Он не дал ей договорить. Он не сказал ни слова. Его руки — большие, сильные, привыкшие сжимать меч, — поднялись и очень осторожно, как будто она была сделана из хрусталя, обвили её. Одна легла на её спину, другая коснулась её щеки. Его пальцы, шершавые от старых шрамов и холода, нежно провели по её коже. И тогда он сам потянулся к ней, чтобы завершить поцелуй.

На этот раз всё было иначе. Не было ни робости, ни нерешительности. Была тихая, всепоглощающая уверенность, ответ на её смелость. Его губы двигались мягко, но настойчиво, и в этом поцелуе было всё: и благодарность, и облегчение, и обещание, и та самая, давно забытая нежность, о которой он, казалось, и сам уже забыл. Мария ответила ему с той же силой, позволив волне чувств, которые она так долго сдерживала, наконец вырваться наружу.

Когда они наконец разошлись, чтобы перевести дыхание, их лбы остались соприкасаться. Их дыхание смешалось, тёплое и прерывистое. В комнате не было слышно ничего, кроме треска огня и их собственных сердец, бьющихся в унисон — громко, радостно, победоносно.

— Это… не было в плане, — наконец прошептала Мария, и в её голосе звучала счастливая, немного виноватая улыбка.

Ричард тихо рассмеялся, его грудь вздрогнула под её ладонью.

— Слава всем богам, — прошептал он в ответ, и его голос был хриплым от эмоций. — Потому что если бы это было в плане, я бы, наверное, умер от ожидания. — Он откинулся, чтобы увидеть её лицо, и его глаза сияли таким светом, которого она никогда у него не видела. — Мария… Это самый лучший срыв всех планов в моей жизни.

Она улыбнулась, чувствуя, как по её щекам текут слёзы, но на этот раз слёзы счастья. Она снова прижалась к нему, обняв за шею, а он притянул её к себе, усадив к себе на колени, и они сидели так, молча, у огня, в полной, совершенной тишине, которая больше не была пустой. Она была наполнена будущим. Их будущим.

Ледяная крепость вокруг её сердца растаяла окончательно и бесповоротно. Не под напором, а под теплом этого первого, искреннего поцелуя. И она поняла, что там, где раньше был план, теперь просто есть он. И этого более чем достаточно для начала новой, самой важной истории. Истории, которую они напишут уже вместе.