Глава 11

Сумерки окрасили небо над Остерфердом в цвет синяка — грязно-лиловый с багровыми подтеками по краям. Именно в этот час, когда свет и тьма вели свою краткую, жестокую войну, Рен, ведя за собой закутанную в плащ с капюшоном «Марию», вышел из потайной калитки старого акведука. Девушка шла, сгорбившись, ее шаги были неуверенными, а плечи подрагивали — Эльза играла свою роль слишком хорошо, и страх ее был неподдельным.

Они двинулись по заранее намеченному маршруту — не прямым путем к лесу, а петляя по заброшенным огородам и пустырям у городской стены, создавая видимость осторожного, неумелого бегства. Рен постоянно оглядывался, делал резкие остановки, прислушивался — поведение человека, который везет груз дороже собственной жизни и знает, что за ним могут идти по пятам как стража, так и другие охотники.

Именно на окраине свалки, среди скелетов разобранных повозок и гор ржавого железа, их и нашли. Не сразу. Сначала это был лишь шелест, легче паутины. Потом — ощущение пристального, холодного взгляда в спину. Рен резко развернулся, заслонив собой «Марию», и выхватил короткий, кривой нож.

Из-за груды гниющих досок вышли двое. Не солдаты и не городская стража. Люди в темных, немарких одеждах, с пустыми, профессиональными лицами. В их глазах не было алчности — лишь холодная оценка.

— Куда путь держите, друзья мои? — сипло спросил один, тот, что повыше. — Не по этой дороге путники с такими деликатными грузами обычно ходят.

— Наша дорога — наша забота, — отрезал Рен, стараясь, чтобы в голосе звучала натянутая бравада. — И груз наш — наш. Если вы от королевских, то мы договориться можем. Если от… других заинтересованных лиц, то тоже можем поговорить. Все упирается в цену.

Люди в темном переглянулись. Высокий кивнул.

— Мы представляем сторону, которой твой «груз» интересен больше, чем золото. Говори, чего хочешь.

Рен сделал вид, что колеблется, бросая взгляд на сгорбленную фигуру рядом.

— Я хочу жить. И жить хорошо. Далеко отсюда. Цена — пять тысяч золотом. И гарантия, что меня не будут искать. Ни король, ни вы.

— Сумма обсудима. Гарантий не даем. Но можем предложить покровительство. Сильное покровительство. — Глаза незнакомца блеснули в сумерках. — Ты везешь это прямо сейчас?

— Нет, я не дурак, — фыркнул Рен. — Она спрятана. В безопасном месте. Я веду вас к ней. Но только к вашему хозяину. Не к подручным. Сделка должна быть прямой.

После короткого, беззвучного обсуждения, один из людей растворился в темноте, а второй жестом велел Рену следовать за ним. Путь был долгим и запутанным. Они шли проселочными дорогами, потом углубились в лес, петляя так, чтобы сбить с толку любого, кто попытается идти следом. Но Рен знал — невидимые следопыты Каэллана уже начеку, отмечая их путь.

Их привели не в пещеру и не в замок, а в небольшую, заброшенную лесную деревушку на берегу заросшего тростником озера. Место, которое, казалось, вымерло десятилетия назад. Но в одном из самых крупных, полуразрушенных домов горел свет. И вокруг, в тени деревьев и развалин, чувствовалось незримое присутствие многих людей.

У ветхой двери их встретила Изабелла. Она была переодета в простую, темную одежду, но ее осанка, холодный, оценивающий взгляд и рыжие волосы, собранные в тугой узел, выдавали ее с головой.

— Так вот она, наша птичка, вырвавшаяся из золотой клетки, — ее голос звучал насмешливо и сладко, как патока с ядом. Она попыталась заглянуть под капюшон «Марии», но Рен снова заслонил девушку.

— Сначала хозяин. Сначала деньги, — упрямо сказал он. — Где Лорвин?

— Он будет. Покажи товар.

В этот момент из глубины дома вышел он. Лорвин выглядел еще более изможденным, чем в ущелье. Его щеки ввалились, кожа приобрела нездоровый, восковый оттенок, а глаза горели тем самым лихорадочным огнем, который питался не здоровьем, а темной магией и ненавистью. Он молча обвел взглядом Рена, его «добычу», и Изабеллу.

— Где остальные? — хрипло спросил Лорвин, его взгляд был острым, как шило.

— Ждут сигнала в условленном месте, — соврал Рен. — Я не стал вести сюда всех ваших людей. Нам нужна была тишина. И доверие.

Лорвин медленно кивнул, но в его глазах не было доверия, лишь расчет.

— Пять тысяч золотых — сумма смешная за такую диковину. Ты либо дурак, не знающий истинной цены, либо лжец. Покажи лицо.

Рен заколебался, делая вид, что боится разоблачения. Это была критическая секунда. Он отступил на шаг, потянув за руку «Марию».

— Сначала золото! Я хочу видеть его!

Изабелла усмехнулась.

— Принеси, — бросила она одному из стражников.

Но Лорвин не отрывал взгляда от закутанной фигуры. Его пальцы сжали черный посох. Он почуял что-то. Возможно, слишком тихое поведение «добычи». Возможно, отсутствие того самого, едва уловимого резонанса, который должен был исходить от истинной пары короля. Его глаза сузились.

— Стоп, — резко сказал он. — Это не она.

В тот же миг Рен рванул «Марию» назад и громко свистнул — заранее условленный сигнал.

Лес вокруг заброшенной деревни ожил. Из-за деревьев, из-под навесов развалин, словно из-под земли, поднялись фигуры в маскировочных плащах. Солдаты Каэллана. Они двигались бесшумно, сомкнутым строем, отрезая все пути к отступлению из деревни. Арбалеты были взведены.

Лорвин не выглядел удивленным. На его лице мелькнула гримаса ярости и удовлетворения? Как будто он ждал этого.

— Засада. Предсказуемо, — прошипел он. — Изабелла, отходи!

Но было уже поздно. Свист первых усыпляющих болтов разрезал воздух. Один из стражников Изабеллы рухнул с глухим стуком. Началась короткая, жестокая схватка в тесноте деревни. Солдаты Каэллана, не крича, сражались с молчаливой эффективностью. Рен, оттолкнув в сторону кричащую от ужаса Эльзу, выхватил оружие и бросился в бой, прикрываясь стеной дома.

Лорвин не стал ввязываться в рукопашную. Он отступил в тень дома, поднял посох и начал бормотать заклинание. Воздух вокруг него заколебался, запахло озоном и гнилью. Он собирался призвать тьму, чтобы скрыть побег.

И тогда на сцене появился Ардон. Маг вышел из-за ствола векового дуба на краю деревни. Он не бежал. Он шел медленно, его посох был поднят, а ладони светились чистым, холодным, голубоватым светом.

— Кончай, Лорвин, — голос Ардона прозвучал громко и ясно, перекрывая шум боя. — Твоим чарам не пробить защиту, которую я воздвиг на эту поляну. Ты в ловушке. Своей же жадности.

Лорвин выпрямился. Его глаза вспыхнули ненавистью.

— Старый пес! Ты думаешь, твоя выученная магия книжников сравнится с силами, которым я служу? Они голодны, Ардон! И они жаждут такой души, как твоя!

Он взмахнул посохом. Из его навершия вырвался сгусток черно-багровой энергии, который, извиваясь, как ядовитая змея, помчался к Ардону. Энергия была плотной, осязаемой, от нее слезились глаза и сжималось сердце.

Ардон не отступил. Он выставил вперед ладонь, и из нее развернулся щит из сплетенных золотых рун. Они закружились в воздухе, образуя сложный, мерцающий мандал. Черная энергия ударила в него с оглушительным шипением, как вода, выплеснутая на раскаленную плиту. Свет и тьма сошлись в ослепительной, немой борьбе. Воздух трещал от напряжения, земля под ногами вибрировала.

Лорвин, видя, что его атака остановлена, не растерялся. Он рванул посохом вниз, и из-под земли, прямо между сражающимися солдатами, вырвались черные, скользкие щупальца тени, пытаясь схватить их за ноги. Несколько человек вскрикнули, потеряв равновесие.

Ардон, не прерывая поддержки щита, другой рукой провел в воздухе быстрый знак. Из-под его пальцев вырвался сноп серебристых искр, которые, коснувшись теневых щупалец, обратили их в дым. Это была битва не на силу, а на скорость, точность и глубину знаний.

— Ты истощен, Лорвин, — крикнул Ардон, делая шаг вперед. Его голос звучал ровно, но на лбу выступил пот. — Твоя магия пожирает тебя изнутри. Сдайся, пока не стало слишком поздно!

— Никогда! — завопил Лорвин, и в его крике было отчаяние загнанного зверя. Он собрал остатки сил для последнего, отчаянного удара. Он направил посох не на Ардона, а в небо. Темная энергия, клубясь, устремилась вверх, чтобы затем обрушиться дождем из мелких, жгучих капель тьмы на всех, кто был на поляне.

Но Ардон предвидел и это. Он ударил посохом о землю. Из точки удара пошел кругами золотой свет, как рябь по воде. Свет поднялся вверх, образовав над деревней полупрозрачный, сияющий купол. Черные капли падали на него и испарялись с тихим шелестом.

Это был перелом. Лорвин, увидев, что его последняя атака нейтрализована, а силы покидают его, отшатнулся. Его колени подкосились. Он пытался сделать шаг назад, чтобы раствориться в тени, но чары Ардона сковали пространство. Тени вокруг него рассеялись, как дым на ветру.

В этот момент Ричард, наблюдавший за битвой магов из укрытия, вышел на открытое пространство. Он не был нужен в магической дуэли, но его появление стало последним гвоздем в крышку гроба духа Лорвина. Король, бледный, но неуклонный, с мечом в руке, подошел к коленопреклоненному колдуну.

— Все кончено, герцог, — тихо сказал Ричард. — Твое бегство окончено.

Лорвин поднял на него взгляд, полный бессильной ненависти.

— Ты ничего не выиграл, Вельторвидс… Проклятие… Оно сильнее тебя… Сильнее твоей дикарки…

Его голос прервался. Солдаты Каэллана уже скрутили ему руки за спиной магическими манжетами, которые тут же потускнели, подавляя его силу. Изабеллу схватили рядом, ее гордое лицо было искажено яростью и страхом.

Рен, вытирая кровь с разбитой губы, подошел к перепуганной, но живой Эльзе. Замысел сработал. Ценой нескольких раненых (к счастью, ни одного убитого) они поймали двух самых опасных змей в королевстве.

Ардон, тяжело дыша, опустил посох. Победа была одержана, но он выглядел постаревшим на годы. Борьба с черной магией стоила ему огромных сил.

Ричард подошел к нему.

— Ты в порядке, старый друг?

— Целехонек, Ваше Величество, — отозвался маг, но его дрожащие руки выдавали другое. — Главное — он обезврежен. А она… — он кивнул в сторону Эльзы, — сыграла свою роль. Теперь ее можно отпустить с миром, как и обещали.

Ричард кивнул, его взгляд скользнул по пленникам, по своим солдатам, по темнеющему лесу. Одна битва была выиграна. Но война за трон, за будущее, за Марию… Она только входила в новую фазу. Теперь, когда главный враг в цепях, предстояло решить, что делать дальше. И первым делом — вернуться в замок. К ней. Сообщить, что все кончилось. Пока.

Возвращение в Черный Замок должно было стать триумфом. Но триумф, как и предчувствовал Ричард, был горьким и окровавленным. Колонна двигалась медленно: впереди — конные солдаты Каэллана, в центре — две крытые повозки с крепкими решетками (в одной — Лорвин в магических манжетах, в другой — Изабелла), замыкали строй пешие бойцы с Реном и его людьми из Долины. Ардон ехал рядом с королем, его лицо было пепельно-серым от истощения, но глаза бдительно следили за повозкой с колдуном.

Когда высокие башни замка показались в предрассветной дымке, Ричард почувствовал не облегчение, а лишь леденящую тяжесть в груди. Да, они поймали зверя. Но какой ценой? И что теперь делать с этой отравленной добычей?

У главных ворот, вопреки всем приказам и правилам безопасности, их уже ждала Мария. Она стояла, закутавшись в чей-то плащ, вцепившись пальцами в каменную парапетную стенку внутреннего двора. Ардон, уезжая, оставил ее под охраной двух самых верных стражников с категорическим приказом не выпускать, но она, услышав шум приближающегося отряда, нашла в себе достаточно ярости и убедительности, чтобы прорваться. Ей нужно было видеть. Убедиться, что он вернулся живым. Увидеть того, кто причинил столько боли, в цепях.

Увидев Ричарда, целого, но смертельно уставшего, она сделала невольный шаг вперед. Их взгляды встретились через двор. В его глазах она прочла усталую победу и предостережение. Он едва заметно покачал головой: «Не приближайся».

Но было уже поздно. Процессия остановилась. Солдаты начали выгружать пленников. Сперва вывели Изабеллу. Она шла, гордо вскинув подбородок, но ее взгляд, скользнув по Марии, вспыхнул такой немой, ледяной ненавистью, что у той по спине побежали мурашки.

Затем подошли к повозке Лорвина. Четверо стражников с арбалетами наготове окружили ее, пока двое других отпирали тяжелую дверцу. Лорвин сидел внутри, сгорбившись, его руки были скованы за спиной тусклыми металлическими браслетами, на которых были выгравированы руны подавления. Он выглядел почти безжизненным.

И вот, в тот самый миг, когда один из стражников протянул руку, чтобы вытащить его, случилось немыслимое.

Браслеты на запястьях Лорвина треснули. Не со звоном, а с тихим, кошмарным хрустом, будто ломалась не сталь, а сама реальность. Руны на них погасли, а металл рассыпался в черный, мелкий песок. Лорвин двинулся с нечеловеческой, змеиной быстротой. Он не кинулся на стражников. Он рванулся сквозь них, используя какой-то отталкивающий импульс темной энергии, который отшвырнул солдат в стороны, как тряпичных кукол.

Все произошло за два удара сердца. Лорвин, словно призрак, пронесся через образовавшийся проход прямо к Марии. Она даже не успела вскрикнуть, лишь инстинктивно отпрянула. Но он был уже рядом. Его исхудалая, но невероятно сильная рука впилась ей в предплечье, а другая прижала к ее виску. Не для удара. Для контакта.

— Нет! — рев Ричарда потряс двор. Он уже соскакивал с коня, хватаясь за меч, но расстояние было слишком велико.

Лорвин прошептал что-то. Не на языке людей, а на древнем, щелкающем наречии темных сил. Из его пальцев, прижатых к виску Марии, и из его собственного тела вырвались тонкие, почти невидимые нити черного и багрового света. Они не причиняли физической боли. Они были холоднее льда и жгли изнутри, проникая в самое нутро, в душу. Мария застыла, глаза ее остекленели, рот приоткрылся в беззвучном крике. Она чувствовала, как что-то чужеродное, липкое и безжалостное вплетается в ткань ее существа, сплетается с ее собственной, едва зародившейся связью с Ричардом, оскверняя и уродуя ее.

Ардон, побледнев, вскинул посох, но было поздно. Ритуал, быстрый и грязный, был завершен. Черные нити исчезли, вплетенные.

Лорвин отпустил Марию, и она рухнула бы на камни, если бы он не продолжал держать ее за руку, как марионетку. Теперь она стояла, бледная как смерть, дрожащая, но живая. И в ее глазах, помимо ужаса, появилось что-то еще — слабое, болезненное отражение того самого лихорадочного огня, что горел в глазах Лорвина.

— Что ты сделал⁈ — закричал Ричард, подбегая, но останавливаясь в нескольких шагах, видя бледное лицо Марии. Солдаты сомкнули кольцо, арбалеты были нацелены на колдуна, но никто не решался выстрелить.

Лорвин улыбнулся. Это была страшная, безрадостная улыбка торжествующего мертвеца.

— Я дал нам общую судьбу, Вельторвидс. Простейший симбиоз на уровне душ. Теперь мы связаны. Что со мной — то и с ней. Рана мне — рана ей. Боль мне — боль ей. Смерть мне… — он сделал драматическую паузу, наслаждаясь ужасом на лицах вокруг, — … будет и смертью ей. Разорвать эту связь может только тот, кто сильнее меня. А таких в вашем жалком королевстве нет.

Вокруг воцарилась ледяная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Ричарда и тихими всхлипами Марии. Она пыталась вырвать руку, но ее собственная воля будто онемела, парализованная чужеродным присутствием внутри.

— Отпусти ее, и я дам тебе уйти! — выкрикнул Ричард, и в его голосе впервые за многие годы звучала чистая, неприкрытая паника.

— О, я уйду, — прошипел Лорвин. — Но не один. Она — мой пропуск. Попробуйте тронуть меня — и она почувствует это. Попробуйте удержать — и я причиню ей такую боль, что она умолит вас меня отпустить.

Изабелла, которую все это время держали солдаты, вырвалась вперед.

— Лорвин! Ты что делаешь⁈ Наша сделка! Ты обещал!

Колдун холодно, почти с отвращением, посмотрел на нее.

— Ты стала обузой, Изабелла. Твое время прошло. Тебе нет места в новых планах. Прощай.

Изабелла замерла, ее лицо исказилось от шока и предательства, еще более горького, чем плен.

Лорвин потянул за собой Марию, шагнув к воротам, которые все еще были открыты после въезда отряда.

— Расступитесь! — приказал он. — И приготовьте мне лучшего коня. И провизии. Или… — он слегка сжал запястье Марии, и та вскрикнула от внезапной, жгучей боли, прокатившейся по ее руке, будто по нервам пустили ток.

Ричард вздрогнул, как от удара. Он видел, как бледнеет Мария, как на ее лбу выступает испарина. Это была не игра. Связь работала.

— Стоп! — его голос сорвался. Он сдался. Поражение было полным и унизительным. — Отведите ему коня. Дайте все, что он просит. И… отпустите.

— Ваше Величество! — возмущенно начал Каэллан, но Ричард резко оборвал его отчаянным взглядом.

— Ты слышал его! Я не могу рисковать ей! Исполняйте приказ!

Солдаты, скрипя зубами от бессильной ярости, расступились. Лорвина, не отпускавшего Марию, провели к конюшням, где ему подвели сильного вороного жеребца и привязали к седлу мешок с припасами. Все это время Мария стояла, как во сне, лишь изредка вздрагивая от приступов чужой боли или от прикосновений колдуна.

Перед тем как вскочить в седло и втащить за собой Марию, Лорвин обернулся к Ричарду, который стоял, сжимая эфес меча так, что костяшки побелели.

— Не пытайся искать нас, король. Любая погоня, любая попытка навредить мне — ударит по ней. Наслаждайся своей победой. Она последняя.

Он рванул поводья, конь взвился на дыбы и ринулся вперед, унося их через ворота в серый свет наступающего утра. Мария, сидящая перед ним в седле, в последний раз обернулась. Ее взгляд, полный ужаса, боли и какой-то странной, окаменевшей решимости, встретился с взглядом Ричарда. И тогда ворота с грохотом захлопнулись, отрезав ее от него, от безопасности, от всего.

Во дворе воцарилась мертвая тишина. Ричард стоял, не двигаясь, глядя на тяжелые дубовые створы, за которыми только что исчезло все, ради чего он жил последние недели. Потом он медленно, как старик, опустился на колени прямо на холодный камень. Не от боли в ранах. От боли, которая была в тысячу раз острее.

Ардон подошел к нему и положил руку на плечо.

— Мы найдем способ, Ваше Величество. Эта связь… Она должна иметь слабое место.

— А пока он может сделать с ней что угодно, — прошептал Ричард, и его голос был полон такой беспомощной ярости, что даже непоколебимый Каэллан отступил на шаг. — И я не могу ничего сделать. Ничего.

Он поднял голову, и в его глазах, помимо отчаяния, зажегся новый, ледяной огонь.

— Но клянусь всеми богами, которых мы еще не разгневали… Когда я найду этот способ, я сделаю с ним то, от чего сама смерть содрогнется.

А в это время Лорвин, прижимая к себе дрожащую Марию, уже скрывался в утреннем тумане, увозя с собой не просто заложницу, а живую, страдающую часть души короля Остерферда. Игра изменилась. Теперь ставки были выше, чем когда-либо.

Лес за пределами владений Черного Замка не был единым целым. Сначала это были знакомые Марии места — те самые опушки и тропы, где она бродила в отчаянии после побега от Изабеллы. Затем знакомые ориентиры стали таять, уступая место бесконечному, серо-белому лабиринту под низким, свинцовым небом, которое, казалось, давило на макушки елей, пытаясь вогнать их в землю.

Лорвин гнал коня безжалостно, не как всадник, а как погонщик, заклинающий последние силы у животного. Он не выбирал дорог, лишь бы дальше и быстрее. Порой они мчались по старой, забытой лесной тропе, где ветви смыкались над головой, образуя ледяной тоннель. Порой продирались напрямик через чащу, где сучья хлестали их по лицам, как плети, а снег, срываемый с веток, летел в глаза и за шиворот. Мария, сидя перед ним в седле, цеплялась за луку до белизны в костяшках пальцев, стараясь не свалиться от тряски. Каждый толчок, каждый ухаб отдавался в ее теле тупой, навязчивой болью в ребрах, которые все еще помнили падение с повозки. Холод, пронизывающий тонкий шерстяной плащ (выданный в замке, а не ее собственная куртка), казалось, проникал прямо в кости, замедляя кровь и мысль.

Но физический дискомфорт был лишь фоном. Настоящий ужас прятался глубже, внутри ее самой. Она чувствовала его. Не просто как угрозу за спиной, тепло его тела и хриплое дыхание у своего виска. Она ощущала его как искаженное, гнетущее эхо в собственной душе. Темную, холодную тяжесть, которая висела в уголках сознания, пытаясь подавить ее волю, шептать о безнадежности, о тщетности сопротивления. Это была обратная, чудовищная сторона их вынужденной связи — проклятого симбиоза, который он наспех сплел у ворот замка. Через эту связь просачивались не только потенциальные болевые импульсы. Просачивалось его состояние: лихорадочная, обсессивная решимость; глубокая, старая, как скалы, ненависть; и, что самое страшное, — страх. Не поверхностный, а древний, животный страх загнанного в угол зверя, который боится не смерти, а краха своих титанических амбиций, обесценивания всей своей жизни. Этот страх был самым липким и отвратительным из всех ощущений.

— Держись крепче, дикарка, — прошипел он ей в ухо ледяным, сбившимся от усталости дыханием, когда конь неловко споткнулся на скрытом под снегом корне, и они оба резко наклонились вперед. — Если свалишься и размозжишь себе голову о камень, мне будет лишь неприятное покалывание. Досадная помеха. А потом я найду себе другую игрушку. Но тебе-то от этого не станет легче.

Мария не ответила. Она сжала губы, чтобы не выдать зубной боли от холода и не позволить ему услышать дрожь в голосе. Вместо ответа она копала в себе, в самой глубине, под слоями страха и боли, драгоценную жилу холодной, ясной мысли. Этот «симбиоз»… Лорвин говорил, что все, что случается с ним, отразится и на ней. Он создавал эту связь в спешке, в отчаянии, под прицелом арбалетов. Она чувствовала ее грубость, ее неуклюжесть, как неровные швы на плохо сшитом мешке. Как любая неровная, наспех сделанная вещь, она должна была иметь изъяны. Слабые места. Что, если… Что, если это работает не только в одну сторону? Он был так уверен в своей власти, так спешил использовать ее как щит… Но что, если щит может ударить по руке, что его держит? Не в полной мере, возможно. Не смерть за смерть. Но если он так опасался за свою жизнь, что связал их судьбы, значит, ее серьезное ранение или гибель тоже ударят по нему. Возможно, не убьют, но ослабят до беспомощности. Выведут из строя в решающий момент. Этого могло быть достаточно. Этого могло хватить, чтобы сбежать, чтобы дать время Ричарду… Мысль созревала в ней, холодная и отточенная, как клинок, который она мечтала заполучить.

Они выехали на широкую опушку, где лес неохотно отступал, уступая место бескрайним, заснеженным холмам, уходящим волнами к горизонту. Воздух здесь был еще холоднее и острее. Вдали, в серой, слезливой дымке, как зубья гигантского капкана, виднелись темные, неприступные силуэты Хребта Седых Вершин — естественной границы Остерферда. Лорвин резко дернул поводья, заставляя взмыленного коня остановиться. Животное тяжело дышало, пар клубился из его ноздрей, как из кузнечных мехов. Сам колдун сидел сгорбившись, переводя дух. Его дыхание было хриплым, а рука, все еще сжимавшая поводья рядом с ее бедром, мелко дрожала — не от холода, а от чудовищного напряжения, усталости и, как чуяла Мария, от подтачивающей его темной магии, которая требовала постоянной платы.

— Еще немного, — пробормотал он больше для себя, глядя на далекие горы взглядом голодного путника, увидевшего наконец огни постоялого двора. — За этими горами… Там меня ждут. Не разрозненные банды, а сила. Настоящая сила. И там… Там мы займемся тобой как следует, дикарка. Посмотрим, что за чудо кроется в душе, способной пробудить проклятую связь Вельторвидсов. Разберем по косточкам. Выясним, можно ли эту связь пересадить. Или скопировать.

Его слова, произнесенные устало, но с леденящей уверенностью, вонзились в нее острее любого ножа. Страх снова попытался поднять голову, сжать горло. Но она подавила его. «Сейчас или никогда.»

Это был ее момент. Движение должно было быть отчаянным, молниеносным и абсолютно неожиданным.

Еще там, у ворот замка, в хаосе, когда ее грубо обыскивали (бегло, ибо она была всего лишь «беспомощной, перепуганной пленницей»), она, притворно пошатываясь, успела наткнуться на одного из молодых стражников, столпившихся поглазеть. Ее рука, будто ища опоры, скользнула по его поясу и стянула маленький, но отточенный до остроты кинжал для разделки трофеев, охотничий «скиннер». Спрятала его в глубокой складке платья у пояса, прижав к бедру, и забыла о нем, пока боль и холод не заглушили все остальные ощущения. Теперь же ее пальцы, почти онемевшие, нащупали холодную металлическую рукоять.

Лорвин, погруженный в свои мрачные мысли и уверенный в незыблемости своего магического ошейника, который он накинул на нее, заметил движение с запозданием. Мария выхватила короткий, блеснувший тусклым светом клинок и в тот же миг, не тратя времени на замах, приставила его острие к собственному горлу, прямо под челюстью, где бился бешено пульс. Холодный металл обжег кожу обещанием освобождения.

— Стой! — ее голос прозвучал негромко, хрипло от холода и напряжения, но в нем не было и тени сомнения. — Немедленно останови коня и слезай! Отойди от меня!

Лорвин замер. Сначала на его лице отразилось лишь глупое, почти комичное изумление, будто он увидел, как заговорил камень. Затем изумление сменилось вспышкой бешеной, всесокрушающей ярости, от которой даже воздух вокруг, казалось, сгустился и похолодел еще на несколько градусов.

— Ты… Ты что, спятила окончательно? Опусти эту дурацкую игрушку, пока я не сделал тебе больно по-настоящему!

— Это не игрушка, — сквозь стиснутые зубы проговорила Мария, нажимая лезвием чуть сильнее. На бледной коже под острым как бритва кончиком тут же выступила ярко-алая капелька крови, теплая на ледяном воздухе. И в тот же миг она почувствовала это. Не боль — давление было слишком легким. Но легкое, отчетливое, неприятное покалывание, холодный укол где-то внутри, в области солнечного сплетения. Ощущение исходило не от ее собственного тела, а тянулось по той самой темной, липкой нити, что связывала ее с колдуном. И на лице Лорвина, рядом с яростью, мелькнула едва уловимая судорога — быстрое, непроизвольное подергивание мышцы у глаза. Он почувствовал это.

— Ты чувствуешь, да? — прошептала она, и в ее голосе, к ее собственному удивлению, зазвучала не истерика, а ледяная, спокойная торжественность. — Твоя грязная, грубая магия… Она работает в обе стороны. Это не щит, Лорвин. Это кандалы. На нас обоих. Ты причинишь мне боль — почувствуешь отголосок сам. А если я воткну этот клинок себе в горло до рукояти… Что почувствуешь ты, великий колдун? Что останется от твоих планов, когда тебя скрутит агония, отраженная от моего умирающего тела?

Его лицо исказила гримаса такой чистой, неразбавленной ненависти, что, казалось, оно вот-вот распадется на части. Он понял. Понял свою роковую ошибку, недооценил не ее физическую силу, а силу ее духа, ее отчаянной, холодной логики.

— Безумная дура! Ты умрешь здесь, в снегу, никому не нужная! — прошипел он, но в его голосе уже не было прежней абсолютной уверенности. Был расчет, лихорадочный поиск выхода.

— Возможно, — согласилась Мария, не отводя взгляда от его глаз. — Но ты останешься тут же, рядом. Изувеченный, ослабленный, кричащий от боли. И тогда Ричард найдет тебя. И сделает с тобой ровно то, о чем ты сам мне с таким удовольствием рассказывал. И никуда тебе уже не деться. Слезай. С коня. Сейчас.

Он колебался. Его пальцы, обхватывающие поводья, сжались так, что кожа на костяшках побелела, а старые шрамы проступили, как белые нити. Его ум лихорадочно работал, оценивая риски, силу связи, расстояние до гор. И тут его взгляд — тот самый пронзительный, колючий взгляд — скользнул куда-то за ее левое плечо, вглубь темнеющего леса. Он замер, его глаза вдруг расширились, наполнившись искусственно поддельным ужасом.

— Смотри! Прямо там! Ветка сдвинулась! — выкрикнул он резко, срывающимся голосом. — Это они! Стрелки Ричарда! Они настигли нас!

Это был старый, как мир, трюк трехкарточного мошенника. «Смотри, ворона летит!» Но Мария была на пределе. Все ее существо, вся воля были сконцентрированы на нем, на клинке у своего горла, на этой хрупкой, ужасающей паутине власти, которую она держала в своих руках. В ее напряженном состоянии, в ее решимости не упускать его из виду ни на миг, этот внезапный отвлекающий маневр сработал. Всего на долю секунды. Но этого хватило. Ее взгляд, повинуясь древнему инстинкту самосохранения, инстинктивно метнулся в сторону, в чащу, туда, куда он смотрел.

Этого мгновения хватило с избытком.

Лорвин, с низким, победным рычанием, бросился вперед. Не на клинок — он был не настолько глуп. Он изо всех сил, ребром ладони, ударил по ее запястью, по тому самому месту, где тонкие кости были наиболее уязвимы. Раздался глухой щелчок, и острая, ослепляющая боль, похожая на удар током, пронзила ее от кончиков пальцев до плеча. Рука онемела, пальцы разжались сами собой. Кинжал, блеснув в последний раз, выскользнул и бесшумно исчез в глубоком, ненасытном сугробе у копыт коня.

Прежде чем она успела осознать потерю, последовал второй удар. Не кулаком, а открытой ладонью, с силой, которую она не ожидала от его исхудавшего тела. Он ударил ее в центр груди, отталкивая прочь от седла, ломая и без того шаткое равновесие.

Мария полетела назад. Мир превратился в мелькание серого неба, черных ветвей и ослепительной белизны снега. Она ударилась спиной о покрытый ледяной коркой ствол старой, полузасохшей сосны. Удар пришелся точно между лопаток. Раздался не громкий, а какой-то глухой, внутренний, кошмарный хруст — не дерева, а ее собственных, едва сросшихся, хрупких как стекло ребер. Боль не пришла волной. Она обрушилась на нее всей своей невыразимой массой сразу — белая, ослепляющая, выжигающая все мысли, все чувства, кроме одного: желания перестать существовать, лишь бы это прекратилось. Воздух вырвался из ее легких с хриплым, булькающим звуком. Она не закричала. Она не могла. Мир поплыл, окрасился в черные и алые пятна, а в ушах зазвенел пронзительный, высокий звон.

Но сквозь этот туман агонии, как луч света сквозь толщу мутной воды, пробилось иное ощущение. Вторая волна боли. Такой же силы, такой же всепоглощающей, парализующей. Но исходящей не от нее. Она, через слой собственных мучений, уловила ее источник — по той самой темной нити, которая теперь дергалась и вибрировала, как натянутая струна. Она заставила себя поднять тяжелые, словно налитые свинцом, веки.

Она увидела Лорвина. Он все еще был в седле, уже повернувшись к ней, готовый спрыгнуть и, вероятно, добить. Но вместо этого он вдруг согнулся пополам, как будто его ударили тем же невидимым молотом в то же самое место. Он схватился за свой бок, под ребра, его пальцы впились в ткань одежды. Из его горла вырвался не крик ярости, а хриплый, полный чистого, животного недоумения и шока стон. Его лицо, искаженное гримасой, стало пепельно-серым. Связь сработала. В полной мере. Ее травма, ее сломанные ребра, ее разбитая спина — все это эхом ударило по нему с ужасающей симметрией.

Пока он сидел, согнувшись, почти обнимая шею коня, зажав бок и бормоча бессвязные, полные боли и ярости проклятия, Мария, стиснув зубы до скрежета, заставила свое предательское тело пошевелиться. Каждое, малейшее движение отзывалось в ребрах взрывом огня, дыхание стало коротким, прерывистым, каждый вдох давался с хрипом и новой волной тошноты. Но адреналин, чистая, неразбавленная ярость и инстинкт выживания, сильнее любой магии, гнали ее вперед. Она не могла драться. Но могла думать. И видела свою возможность.

Ее затуманенный взгляд упала на его шею. Там, выскочив из-под ворота плаща во время судорожного сгибания, болтался на грубом кожаном шнуре тот самый амулет. Неказистый, черный, похожий на кусок обсидиана в грубой серебряной оправе, испещренной мелкими, словно насечками, рунами. Но от него исходило… ничего. Вернее, не ничего, а сконцентрированная, спящая тьма. Он был похож на черную дыру, поглощающую свет и тепло вокруг себя. В нем чувствовалась вся гнилая суть его силы, его якорь в мире темных энергий. Без него, догадалась она, он был бы слабее. Возможно, уязвим.

Не думая, действуя на слепом, отчаянном инстинкте, она оттолкнулась от ледяного ствола. Боль пронзила ее, заставив увидеть звезды, но ноги, хоть и подкашиваясь, держали. Она сделала один, два шатающихся шага к нему. Не чтобы ударить — у нее не было ни сил, ни оружия. Она просто изо всех остатков сил, собрав их в комок внизу живота, толкнула его в грудь, в сторону от высокого седла.

Лорвин, ослабленный отраженной болью и потерявший бдительность на мгновение, не удержал равновесия. Он тяжело, нелепо рухнул с коня, как мешок с костями, прямо в глубокий, рыхлый сугроб у дерева с громким, глухим «бух» и хриплым выдохом. И в этот момент, под весом его падения и резким движением, старый, перетертый шнур на его шее не выдержал. Он порвался с тихим, сухим щелчком.

Черный амулет описал в холодном воздухе короткую, зловещую дугу, сверкнув тускло, как уголь, и бесшумно, без единого всплеска, исчез в белой, ненасытной пучине снега, в двух-трех шагах от того места, где он лежал.

На лице Лорвина, когда сознание прояснилось и он понял, что произошло, отразился уже не гнев, не боль, а панический, примитивный, животный ужас, который бывает только у того, кто внезапно ослеп или потерял конечность. Его рука инстинктивно, судорожно потянулась к пустой, холодной шее.

— Нет… — вырвалось у него хриплым шепотом. Потом громче: — Нет! Не может быть!

Он забыл о ней. Забыл о боли. Забыл обо всем на свете. С рычанием, больше похожим на стон, он перекатился на бок и начал лихорадочно, безумно рыться в снегу. Он раскидывал его руками, как крот, копался в нем, засовывая в белый холод пальцы по локоть, его дыхание стало частым и поверхностным, а глаза бегали, не видя ничего, кроме белизны.

— Где⁈ Где он, проклятый⁈ — его голос сорвался на визгливую, почти детскую ноту отчаяния. — Он тут должен быть! Он не мог далеко улететь!

Мария стояла, прислонившись к тому же дереву, держась за бок ладонью, сквозь которую уже проступала липкая, теплая влага. Она смотрела на него — на могущественного черного мага, лорда-изменника, бича королевства, ползающего в снегу на коленях и всхлипывающего от ужаса потерять свой волшебный камушек. И в этот момент, сквозь туман боли и истощения, к ней пришло леденящее, ясное понимание: ее шанс сейчас. Прямо сейчас. Пока он ослеплен паникой, пока его магия, возможно, ослабла или дезориентирована потерей фокуса.

Развернувшись, превозмогая волну тошноты и новое головокружение, она бросилась в лес. Не по той тропе, по которой они приехали, и не к открытым холмам. Она рванула в самую гущу, под низко нависающие, тяжелые от снега еловые лапы, которые тут же начали хлестать ее по лицу и плечам, осыпая ледяной пылью. Бежать было невыносимо. Каждый шаг отдавался кинжалом в боку, каждый вдох рвал легкие. Ее следы на свежем снегу были глубокими, кривыми, кричаще заметными. Дыхание вырывалось из ее горла громкими, хриплыми клубами пара, неумолимо выдавая направление. Но она бежала. Одноногий, истекающий кровью заяц, удирающий от ослепленного, но все еще смертельно опасного хищника.

За спиной, сквозь шум крови в ушах, она услышала его голос. Уже не визгливый, а низкий, полный сконцентрированной, бесконечной ярости, от которой кровь стыла в жилах:

— Вернись, тварь! Я найду тебя! Я найду, даже если придется перерыть весь этот лес! А когда я найду… Я не буду торговаться с тобой! Я выжгу из тебя все, что осталось от твоей души, и оставлю пустую оболочку, которая будет служить мне вечно!

Но она уже не слушала. Она бежала, цепляясь за стволы деревьев, падая в снег, поднимаясь, оставляя за собой алый, прерывистый след на девственной белизне. Она бежала не от него. Она бежала к чему-то. К жизни, которая внезапно снова стала возможной. К свободе, которая теперь пахла не страхом, а хвойной смолой и болью. К нему. К Ричарду. И пока Лорвин, этот повелитель теней, ползал в снегу в поисках источника своей силы, его живой «амулет», его главный козырь и его самое страшное, непредвиденное проклятие, ускользала в зимнюю чащу, неся с собой не только сломанные ребра и леденящий страх, но и семя его окончательного, сокрушительного поражения.