Глава 4

Сознание возвращалось к Маше не вспышкой, а медленным, мучительным всплытием со дна ледяного, черного омута. Сначала не было ничто — ни звуков, ни ощущений, только всепоглощающая, плотная тьма. Потом в этой тьме зародилась боль. Она была не локализованной, а разлитой по всему телу, будто ее все тело кто-то методично избил тупым тяжелым предметом. Каждый мускул, каждая кость отзывались глухим, ноющим стоном.

Она попыталась пошевелиться, и боль пронзила ее с новой, ослепляющей силой, заставив сдавленно простонать. Маша лежала ничком, ее лицо уткнулось во что-то холодное, мокрое и невероятно мягкое. Снег. Глубокий, обжигающе холодный снег. Его мельчайшие кристаллы прилипли к ее щекам, ресницам, губам. Она лежала в сугробе, и снизу, сквозь тонкую ткань джинсов и куртки, ее начинал пронизывать до костей леденящий холод земли.

Следующим к ней вернулся слух. Вернее, не слух, а его полная противоположность — оглушительная, давящая тишина, звонкая, как удар по натянутой струне. Ее уши были плотно заложены, словно ватой, и сквозь эту вату пробивался лишь далекий, монотонный, высокочастотный писк, похожий на звук вышедшего из строя усилителя. Она попыталась сглотнуть, чтобы прочистить уши, и снова ощутила резкую, колющую боль в грудной клетке. «Ребра… — пронеслось в голове со странной, отстраненной ясностью. — Ушиблены, может, треснули. Но, кажется, не сломаны. Дышать могу». Этот автоматический, почти клинический анализ был единственным, что удерживало ее от полномасштабной истерики.

С невероятным усилием, опираясь на локти, которые тоже горели огнем, Мария медленно, сантиметр за сантиметром, приподняла верхнюю часть туловища и оторвала лицо от снега. Ее взгляд, затуманенный болью и дезориентацией, медленно фокусировался.

То, что она увидела, не укладывалось в рамки не только ее опыта, но и самого буйного воображения. Она лежала на краю какой-то огромной, открытой местности, поляны или вырубки, уходящей в непроглядную, черную стену леса. Но эта поляна не была пустой. Она была усеяна обломками. Не просто осколками, а гигантскими, искореженными, разорванными частями того, что еще недавно было современным авиалайнером.

Вот неподалеку, словно гигантская консервная банка, вскрытая взрывом, лежал кусок фюзеляжа с рядами пустых, искореженных кресел, из которых, как внутренности, свисали пучки разноцветных проводов. Дальше — смятая, почти в гармошку, хвостовая часть с уныло торчащим обломком киля. Повсюду валялись личные вещи пассажиров: яркие чемоданы, зияющие пустотой, разорванные рюкзаки, из которых ветер, ледяной и пронизывающий, вырывал и разбрасывал по снегу куски одежды — майки, платья, детские плюшевые игрушки. Все это было припорошено тонким слоем свежего, почти белого снега, который странно контрастировал с чернотой гари и почерневшего металла.

И в центре всего этого хаоса, метрах в ста от нее, пылало и рвалось огнем адское зарево. Горел один из двигателей или, что более вероятно, центральная часть крыла с топливными баками. Багрово-оранжевое пламя, яростное и неуправляемое, вырывалось из груды обломков, озаряя всю поляну зловещим, пульсирующим светом и отбрасывая на снег гигантские, пляшущие тени. Воздух был густым и едким, пахло горелым керосином, расплавленным пластиком и чем-то еще, сладковатым и тошнотворным.

Тишина, которую она сначала приняла за абсолютную, была обманчива. Сквозь высокочастотный писк в ушах начали пробиваться другие звуки. Треск и шипение огня. Завывание ветра в обломках, похожее на стон гигантского зверя. И человеческие звуки. Не крики, не вопли — их время, видимо, прошло. Это были тихие, прерывистые, полные боли и недоумения стоны. Они доносились отовсюду: справа, слева, из-за груды покореженных сидений, из темноты за горящим крылом. Эти звуки были, пожалуй, страшнее любых криков. Они означали, что люди еще живы, но разбиты, искалечены и находятся в аду.

И тут паника, до этого момента дремавшая где-то на задворках сознания, подчиненная боли и шоку, накрыла ее с новой, всесокрушающей силой. Она сжала ее горло ледяным обручем, выжала из легких воздух.

«Варя. Лера. Женька.»

Где они? Лежат ли они тоже здесь, в снегу, истекая кровью и замерзая? Может, та темная, неподвижная фигура в двадцати метрах — это одна из них? Или они все еще пристегнуты в своих креслах в той самой горящей груде обломков?

Ей нужно было встать. Нужно было найти их. Помочь. Сейчас.

Мария, с силой превозмогая пронзительную боль в ребрах и спине, оттолкнулась руками от земли, пытаясь встать на колени. Ее ноги, тяжелые, ватные, почти чужие, на мгновение подчинились. Она даже успела сделать полшага, ее взгляд метнулся по сторонам, выискивая знакомые лица среди этого кошмара. И в этот момент ноги окончательно предали ее. Они вдруг стали абсолютно бесхребетными, лишенными костей и силы. Девушка не упала, а скорее осела, как подкошенная, обратно в снег, больно ударившись коленом о какой-то скрытый под снегом твердый предмет. Отчаяние, горькое и беспомощное, захлестнуло ее с такой силой, что на глаза навернулись горячие слезы. Она была беспомощна. Совершенно, абсолютно беспомощна. Все ее планирование, все ее контрольные списки, вся ее иллюзия управления собственной жизнью — все это рассыпалось в прах здесь, в этом ледяном аду, оставив ее одну, разбитую и испуганную, как ребенка.

Именно в этот момент ее слух, постепенно адаптируясь, уловил нечто новое. Не стоны, не треск огня, не вой ветра. Голоса.

Мужские голоса. Грубые, хриплые, лишенные всякой интонации, говорящие на незнакомом, гортанном языке. Ритм речи был отрывистым, жестким, полным каких-то щелкающих и хрипящих звуков. Это был не английский, не испанский, не французский — это был язык, который она никогда в жизни не слышала. И он звучал древним. Первобытным.

Сердце Маши заколотилось с такой бешеной силой, что ей показалось, его стук эхом разносится по всей поляне. Она замерла, вжавшись в снег, затаив дыхание, и медленно, с величайшей, животной осторожностью, приподняла голову, чтобы выглянуть из-за своего укрытия — огромного, почерневшего и обледеневшего куска алюминиевой обшивки, за которым ей, по несчастной случайности, посчастливилось упасть.

То, что она увидела, заставило ее кровь похолодеть в жилах.

Вдали, на фоне зловещего зарева горящих обломков, медленно двигались фигуры. Люди. Но такие, каких она видела разве что в учебниках по истории или в самых дорогих и детализированных исторических фильмах. Их было человек десять-пятнадцать. Они были одеты в длинные, до колен, кольчуги из темного, тускло поблескивающего в отблесках пламени металла. Поверх кольчуг у некоторых были надеты стеганые гамбезоны — плотные куртки, простеганные параллельными строчками, местами порванные и запачканные. На головах у большинства были простые, конические железные шлемы, некоторые с наносниками, скрывающими верхнюю часть лица. В их руках были не автоматы и не пистолеты, а длинные, тяжелые копья с массивными наконечниками и широкие, прямые мечи в грубых кожаных ножнах. Они двигались не как спасатели, не бежали на помощь. Они шли медленно, осмотрительно, словно стая волков, обследующих новую, незнакомую территорию. Их силуэты, вырисовывающиеся на фоне адского пламени, казались призраками, явившимися из какой-то другой, жестокой и далекой эпохи.

Один из них, более рослый и широкоплечий, чем остальные, с плащом, наброшенным поверх кольчуги, резким, повелительным жестом что-то бросил своим спутникам. Его голос, низкий и властный, прокатился по полю, перекрывая отдаленные стоны. И солдаты — а это, без сомнения, были солдаты — тут же, с отлаженной дисциплиной, разбрелись в разные стороны. Они начали методично, без всякой суеты, осматривать место катастрофы: подходили к лежащим телам, переворачивали их грубыми, небрежными движениями, проверяли, приложив руку к шее, есть ли пульс.

Кто они? Почему они здесь? Откуда они взялись в этой глуши, одетые как средневековые воины? В голове у Маши, несмотря на боль и шок, пронеслись обрывки знаний из университетского курса по выживанию: отдаленные общины, секты, военизированные формирования… Но эти… Они выглядели слишком аутентично. Слишком реально.

Ее размышления прервало движение. Один из солдат, невысокий, но коренастый, с угрюмым, обветренным лицом, которое она разглядела, когда он на мгновение повернулся к огню, начал приближаться к ее укрытию. Он шел не спеша, с привычной усталостью, тыча острием своего длинного копья в груды тряпья, в сугробы, в темные промежутки между обломками. Его путь, судя по всему, лежал прямо к тому месту, где лежала Маша, прижавшись к холодному металлу.

Паника, острая, холодная и абсолютно животная, пронзила ее насквозь. Что делать? Лежать и притворяться мертвой? Но он уже переворачивал тела. Он подойдет, перевернет ее, и все… Бежать? Она едва могла пошевелиться. Ее тело было одним сплошным синяком. Оставался только один вариант. Примитивный, отчаянный, но единственный.

Ее взгляд, лихорадочно скользя по земле, упал на объект, лежащий почти у самой ее руки, частично присыпанный снегом. Это была толстая, полуобгоревшая ветка, отломанная, вероятно, от какого-то дерева при падении самолета. Она была длиной почти в метра полтора-два, тяжелой, с обугленным, заостренным концом. Настоящая дубина.

Инстинкт самосохранения, древний и неумолимый, сжал все ее существо, вытеснив и боль, и страх, и отчаяние. Оставалась только ясная, холодная цель — выжить. Медленно, с величайшей осторожностью, стараясь не производить ни малейшего шума и не шевелить снег, она протянула руку. Пальцы, почти онемевшие от холода, сомкнулись на шершавой, обледеневшей древесине. Рукоять была неровной, с сучками, но она лежала в руке удивительно уверенно. Маша притянула свою импровизированную дубину к себе, прижалась спиной к холодному, спасительному обломку фюзеляжа, сжала деревяшку в обеих все еще дрожащих руках и затаилась, превратившись в слух и зрение.

Она заставила себя дышать медленно и бесшумно, короткими, мелкими глотками ледяного воздуха. Шаги приближались. Ритмичные, тяжелые, утопающие в снегу. Хруст… хруст… хруст… Тень от солдата, длинная и уродливая в свете пожара, уже легла на снег прямо перед ней, покачиваясь в такт его шагам. Он был уже совсем близко. Еще пара шагов — и он обогнет обломок и увидит ее.

Мария не шевелилась. Весь ее мир, некогда такой просторный и предсказуемый, сжался до размеров небольшого пространства за почерневшим обломком фюзеляжа, до ритмичного, неумолимого хруста снега под тяжелыми, подбитыми железом сапогами. Она вжалась в холодный, обледеневший металл так сильно, что, казалось, могла бы просочиться сквозь него, стать его частью, невидимой и неуязвимой. Пальцы, сведенные судорогой и холодом, так и не отпускали шершавую, обугленную дубину, впиваясь в нее так, что сучья воткнулись в ладони. В ушах стоял оглушительный, высокочастотный звон, смешанный с бешеным, гулким стуком собственного сердца, которое колотилось где-то в горле, угрожая выпрыгнуть. Мысли, логика, анализ — все это испарилось, остался лишь чистый, неразбавленный, животный ужас и единственная, выжженная в сознании примитивная команда: «Не двигаться. Не шуметь. Стать невидимкой».

Вот тень остановилась. Солдат был уже так близко, что она не только слышала его хриплое, размеренное дыхание, но и чувствовала легкий запах — смесь пота, кожи и дыма, исходящий от него. Слышала тихий скрип и лязг колец кольчуги при его движении. Вот он сделал еще один, решающий шаг. Еще полшага, одно неверное движение — и его взгляд, наверняка привыкший к смерти и страданиям, упадет на нее, замерзшую, испуганную, беспомощную. Маша инстинктивно зажмурилась, готовясь к худшему, ее пальцы с новой силой сжали дубину, и она мысленно уже заносила ее для отчаянного, бесполезного, но последнего удара.

И вдруг…

— Хагнар! К ручью! Там еще живые! — раздался резкий, властный оклик с другого конца поляны, откуда-то со стороны леса. Голос был хриплым и не терпящим возражений.

Маша застыла, превратившись в ледяную статую. Солдат, уже начавший было поворачивать за обломок, резко остановился, как вкопанный. Он что-то невнятно, с раздражением буркнул себе под нос — то ли ругательство, то ли вопрос, выражение недовольства на его угрюмом лице было ясно даже в полумраке. И затем, к ее невероятному, головокружительному, почти болезненному облегчению, он резко развернулся на каблуках. Хруст его шагов по снегу, сначала медленный и тяжелый, а потом все более быстрый и решительный, стал быстро удаляться, смешиваясь с другими, отдаленными голосами и общим гулом с поляны.

Волна такого всепоглощающего, ослабляющего, почти парализующего облегчения накатила на Машу, что у нее потемнело в глазах, и она едва не потеряла сознание прямо там, в снегу. Все мускулы, бывшие до этого натянутыми, как струны, готовыми лопнуть, мгновенно обмякли, превратившись в вату. Она бессильно опустила свою дубину на снег, выронила ее из ослабевших, онемевших пальцев и прислонилась затылком к ледяному, шершавому металлу обшивки, позволяя себе, наконец, дышать. Она дышала глубоко, прерывисто, с судорожными, сдавленными всхлипами, в которых смешались и запоздалый страх, и головокружительная радость спасения, и ноющая, пронизывающая все тело боль. Слезы, которые она сдерживала все это время, сами потекли по ее грязным, исцарапанным щекам, оставляя на коже чистые, но тут же замерзающие дорожки. Все было кончено. Он ушел. Кризис миновал. Она спасена… По крайней мере, от этой непосредственной угрозы.

Именно в этот самый момент, когда ее тело и разум начали медленно, мучительно выходить из состояния парализующего ужаса и приходить в себя, когда она уже начала обдумывать свой следующий шаг — куда ползти, где искать подруг, — за ее спиной, буквально в паре метров, прямо за другим, меньшим обломком, раздался отчетливый, хрустальный, невероятно громкий в звенящей тишине хруст ветки. Кто-то наступил на нее. Намеренно или нет — было непонятно. Но этот звук прозвучал в ее восприятии громче любого взрыва.

Маша вздрогнула, как от удара электрическим током. Все ее тело снова напряглось до предела. Адреналин, только что начавший спадать, хлынул в кровь с новой, утроенной силой, смывая остатки слабости и боли. Он был острым, как лезвие, и горьким на вкус. Она резко, слишком резко для своего избитого, измученного тела, развернулась на коленях, забыв и о пронзительной боли в ребрах, и о дрожи в ногах, и обо всем на свете. Снег хрустнул под ее весом, выдавая ее движение.

И замерла. Сердце ее, казалось, остановилось.

Прямо над ней, перекрывая своим телом и багровое, пляшущее зарево пожара, и черное от копоти небо, был мужчина. Он стоял на небольшом возвышении из обломков, что делало его еще более внушительным. Высокий. Очень высокий, под два метра ростом, с широкими плечами, но без грузности солдат в кольчугах. Его фигура была скорее поджарой и гибкой, как у крупного хищника.

Он не был похож на тех воинов. Длинные, прямые, густые волосы цвета спелой, солнечной пшеницы, выбиваясь из-под простого, темного капюшона, спадали ему на плечи, обрамляя лицо. Лицо… Оно было скуластым и резким, с прямым, четко очерченным носом и твердым, решительным подбородком. Кожа была бледной, почти прозрачной на щеках, но в светлых, пронзительных глазах, цвет которых она не могла разглядеть, читалось не враждебность, не злоба, а скорее острое, пристальное, изучающее любопытство. Он смотрел на нее так, будто видел не просто испуганную девушку, а некий диковинный, невиданный ранее артефакт, упавший с неба.

Одет он был не как солдат. На нем были простые, практичные темные штаны из грубой, плотной ткани, заправленные в высокие, до колен, сапоги из темной, мягко выделанной кожи. Поверх тонкой, темной рубахи — легкая, но прочная куртка из коричневой, местами потертой кожи, а через плечо был накинут длинный, тяжелый, чрезвычайно простой плащ из черной, некрашеной, колючей на вид шерсти. Ни украшений, ни гербов, ни видимого оружия. Только большой, дорожный нож на поясе. И все же в его позе, в этом спокойном, властном взгляде, в самой атмосфере, которая его окружала, было что-то, что заставляло понимать — этот человек не простой путник.

Они смотрели друг на друга, застыв в этой немой, сюрреалистичной сцене, длившейся, вероятно, всего пару секунд, но показавшейся Маше вечностью. Маша — с широко раскрытыми от ужаса глазами, весь ее вид — вопль застывшей, абсолютной паники. Ее тело было одним сплошным напряженным мускулом, готовым либо к бегству, либо к атаке. Незнакомец — с холодным, аналитическим, почти отрешенным выражением на лице, словно великий ученый, пытающийся понять, что за диковинное, непонятное существо он только что обнаружил среди стального лома, пепла и человеческого горя.

Мыслей в голове у Маши не было. Не было страха за подруг, не было анализа ситуации, не было попыток понять, кто он. Был только инстинкт. Древний, отточенный миллионами лет эволюции, написанный в самой ее ДНК. Инстинкт загнанного в угол, прижатого к стене зверя, у которого не осталось никакого выхода, кроме как драться.

Ее рука, будто сама по себе, без всякой команды из мозга, снова с судорожной быстротой схватила лежащую рядом дубину. Она не думала о последствиях, не оценивала его намерения, не строила планов. Она просто, с тихим, хриплым, почти звериным выдохом, рванула ее с земли и, используя всю инерцию своего резкого поворота, изо всех своих оставшихся, собранных в комок сил, описала короткую, сокрушительную дугу.

Деревяшка, тяжелая и неудобная, со свистом рассекла морозный воздух и с глухим, костяным, отвратительно-громким стуком обрушилась на висок незнакомца.