Глава 12

— Думаю, плоть быстро заживёт. Уна проследит и шанса чёрным духам не оставит, — ответил я, поднимаясь по склону.

Ноги пружинили на влажной после ночной росы хвое и траве. Каждый шаг отдавался лёгким хрустом где-то глубоко под землёй. Воздух пах прелой листвой, грибницей и чем-то сладковатым, тягучим.

— Да, она всю ночь с ним была. Да и сейчас, наверное, уже пошла, — кивнул Шанд-Ай. — Но я не думал, что Канк живой остался. Да ещё и дошёл.

В его голосе звучало уважение, которого он раньше не испытывал. Оно и понятно: Канк обычно держался тихо, особо не отсвечивал. Охота его не вдохновляла, как иных, соревноваться он не желал, как и доказывать что-то кому-то. Для охотничьего общества успех на промысле и количество добычи означали престиж. От этого зависело пресловутое уважение, это во многом определяло отношение других к тебе. Тут пока не было понимания, что не одной охотой живёт стая. Да, она имела критическое значение, но очень быстро переставала быть определяющим фактором.

— Кажется, все его недооценивали, — ухмыльнулся я, ведь и сам был одним из них. — Только Белк верил по-настоящему. И вот вера его оправдалась.

Солнце уже поднялось выше гор, и его лучи пробивались сквозь кроны, ложась на землю золотыми монетами. Я поймал один такой луч ладонью — тепло растеклось по пальцам, и на секунду мне показалось, что я чувствую, как под кожей оживает что-то уставшее, замёрзшее за ночь. Странное ощущение. Даже не так — скорее забытое. Ощущение, которое я испытывал в последний раз в детстве и никогда более.

Пусть чуть позже, чем планировали, но мы всё же отправились на охоту. Хотя это была даже не охота, скорее — разведка. Мне главное было понять, чем мы располагаем. Так как здесь я рассчитывал задержаться надолго, нужно было озаботиться силками, ловушками, изучить места притяжения зверей. Логика жизни на длительной стоянке сильно отличалась от постоянной кочёвки. И эту идею я, так сказать, намеревался «протестировать».

«Хоть большинство копытных и ушло на луга, всё же в долине должны оставаться одиночки или мелкие группы. И как минимум к водопою они будут ходить. А если удастся соль найти — там же периодически будет и зверь, — думал я, поправляя чехол для дротиков. — К тому же тут полноценный рефугиум. А животные всегда будут искать наиболее благополучные условия».

Помимо животных, я также наслаждался наблюдением за исключительным разнообразием такой благоприятной зоны. Сейчас был самый сезон для разнотравья, некоторых ягод, грибов и кореньев. Ака откроет для себя много интересного с моей помощью. Да чего там, при должном желании я её зелёные щи научу варить! Вот это будет культурная революция!

«Как раз сныть идёт, щавель, может, найдётся. Крапива должна быть — её и на волокна, и в суп. Дикий лук, лебеда, папоротник-орляк, — прикидывал я. — С кореньями тоже проблем не должно быть, сезон только начался. Лещина, может, найдётся — тут достаточно мягко, выше можно постараться сосну кедровую поискать. Если повезёт, можно заиметь и злаки. Какая-нибудь овсяница, перловник или лисохвост».

Я даже воодушевился. Когда бы ещё мне понадобились знания о первых злаках, которые человек использовал в качестве еды? Ан вот, жизнь — интересная штука.

— Ив… — шепнул Шанд-Ай, и я притих.

Голос его был таким тихим, что я скорее почувствовал вибрацию в воздухе, чем услышал слова. Ветка под моей ногой замерла на полпути — я так и не перенёс на неё вес, застыл, как зверь, почуявший опасность.

— Земляной медведь… — он показал дальше.

Я пробежался взглядом по подстилке — по мягкому ковру, по зелёным подушкам мха, по чёрным муравьиным тропам, пересекающим гнилые пни, — и увидел этого самого «земляного медведя». И едва не рассмеялся. Между двух сосен стоял песочно-коричневый зверёк. Шерсть его отливала рыжиной на солнце, а на брюхе была светлой, почти белой. Он вытянулся по стойке смирно, как струна, и смотрел куда-то в сторону, не на нас — куда-то в лесную глубину.

— Сурок, — улыбнулся я. — Это просто отлично.

— Сурок? — переспросил Шанд-Ай.

— Да, земляной медведь. Моё племя его «сурок» звало. Норы роет, живёт стаей.

Слово «колония» пока было слишком сложным. Шанд-Ай уже начал заносить руку за поясницу, чтобы достать дротик, но я жестом показал, что не стоит. Сурок дёрнул маленькими ушками, повернулся и уставился на нас чёрными глазками. А следом тут же прильнул к земле и исчез, видимо, в норе.

— Зачем остановил? — нахмурился юноша.

— Он мелкий ещё, только жир начал набирать. Его сейчас бить — только дротик тратить. Пусть наберёт вес, тогда получим куда больше, — спокойно объяснил я.

— Нам до зимы дожить надо, — бросил он и начал подниматься выше.

Я проводил его взглядом, задержался на напряжённой спине, на руке, сжимающей дротик.

«Пусть и обижаешься, но мы, по сути, имеем под боком запас жира, мяса и меха, который будет расти от месяца к месяцу, — пожал я плечами, но он этого не видел. — А как силки поставим, так они и сами будут попадаться».

Я не хотел сейчас лить кровь, пугать зверьё и привлекать падальщиков. Не стоило забывать, что, пусть гиены сюда вряд ли придут, есть такие зверьки, как росомаха и её родственники. И мне очень не хотелось, чтобы они припёрлись к лагерю. Да и птичьи падальщики только распугают куропаток да глухарей. Нет, тут требовался мягкий подход. А бить атлатлем стоило только крупняк.

Постепенно, по мере подъёма, нам то и дело стали попадаться зайцы, птицы, норы, следы прочего зверья. Помёт, перья, обрывки шерсти на колючих ветках — всё это была карта, которую я всё ещё учился читать. Как выпадала возможность — били пращей, попутно собирали яйца из тех гнёзд, что прятались на земле. И так у нас набралось на обед, да даже на ужин осталось: четыре зайца, глухарь и куропатка, несколько рябчиков попалось. И десяток яиц к тому же.

И это всё при условии, что мы даже не старались. Двигались не спеша, больше вглядывались и подмечали, оставляли метки для лучших мест. Вскоре свернули к тихой реке, что протекала по более мягкому склону с одной стороны площадки. Тихой она, конечно, не была, но всё же спокойнее другой, что нашла себе прибежище сразу за скальной стеной — там уклон был сильнее, да и поток больше.

— А ведь нам, с одной стороны, будет проще, чем в стае, — вдруг сказал Шанд, пока я рассматривал непонятный помёт сегментированного вида, странного белёсого цвета.

Я присел на корточки, приблизив лицо к самой земле. Запах был резким, аммиачным — значит, свежий, может, вчерашний. Сегменты блестели, покрытые тонкой корочкой. Я провёл по одному из них кончиком дротика — он рассыпался, оставив на камне белый налёт.

— О чём ты? — спросил я, вставая и так и не придя к выводу.

«Может, забрать да Белку показать?» — подумал я.

— Ртов меньше, — хмыкнул он и дёрнул одного из зайцев, висевших у него на поясе. — Шли мы, а я думал: мало. Надо быстрее. Больше. А ведь не надо.

— Ну да, — пожал я плечами. — У нас почти все охотники, добычи будет много. Поставим силки, верши, раколовки. По склону да и ниже трав много. А уж если дойдут руки до большой реки, там и…

Опять хотелось сказать странное слово. Как вдруг я подумал: а почему нет?

— … моллюски могут быть.

— Это кто ещё?

— Увидишь, — улыбнулся я. — Еды тут много, если внимательно смотреть. Стаю, может, и не прокормило бы, а вот нас — вполне. Если всё сделаем верно, то и зимой голода знать не будем.

— Скажи, Ив… — он всмотрелся мне в лицо. — Ты ведь не из племени Сокола, да?

— С чего такие вопросы?

— Я слышал истории стариков про Соколов, сам видел. Они не такие, как ты.

— А если не из Соколов, разве это что-то меняет?

— Не особо, — пожал он плечами. — Да и мы тоже уже едва ли Волки.

Он посмотрел вверх по склону.

— Волки остались там. Но кто тогда мы?

Он вновь посмотрел на меня, и я видел, как внутри него роится неопределённость.

«Им сейчас трудно осознать происходящее. Оставить стаю, жить совсем не так, как годы до того, — понимал я. — Но именно это толкает прогресс. Выйти за пределы комфортных условий, подстраиваться под изменившийся мир. И сейчас их мир совершенно не такой, как неделю назад. Это создаст совершенно иное племя. И надеюсь, моё вмешательство будет им во благо. Надеюсь…»

— Мы, Шанд, должны идти дальше — это я знаю. Волк, медведь, сокол — всё это не важно. Мы и так одного племени, мы — люди.

— Ранд с тобой не согласится, — улыбнулся уже он.

— А у него выбора нет. Волк с такой раной — мертвец. А он жив потому, что уже не Волк. И сам понимает, что нет дара ограждать свою тропу, когда сбоку несётся зверь, только руку протяни.

— Всё ты знаешь, Ив…

— Если бы так оно было, мы остались бы на лугу, — парировал я. — А я не знаю даже, что будет завтра.

— Завтра на охоту пойдут Ий и Белк, — усмехнулся он.

— И впрямь, — кивнул я.

Мы двинулись к реке уже не особо таясь. Добычи было достаточно на сегодня. Метки поставили. Прикинули, куда завтра двигаться Белку и Шанд-Ию. Стоило признать, день начинался продуктивно, несмотря на то, что творилось ночью. Сейчас бы в лагерь вернуться да заняться бытом. Даже и не знал, за что хвататься.

Хотя нет, знал.

— У реки тогда прутьев нарежем, — сказал я, когда уже показалась зелёная стена ивовых зарослей на берегу. — Для начала нам нужно верши сделать да силки. Да, точно.

— Ты иногда говоришь так, словно и не со мной. Странно это, Ив.

— Да, бывает, не спорю, — махнул я рукой, и тут до моих ушей донёсся какой-то знакомый, низкий, жужжащий звук. — Тихо! — шепнул я. — Слышишь?

Я очень надеялся, что это не слуховые галлюцинации.

— Слышу… — тихо прошептал он. — Туда.

Он ткнул пальцем вверх по склону. Ещё издали, до того как всё стало очевидным, я увидел корявую старую сосну. Она стояла чуть в стороне от остальных, одинокая и какая-то виноватая, будто знала, что скоро упадёт, но всё ещё держалась из последних сил. А следом глаза перекинулись на обнажённые корни, выбирающиеся из-под земли: они лежали, как змеи, переплетённые, голые, бледные в тех местах, где вода смыла почву, и тёмные там, где земля ещё держалась. Сосна ещё высилась над прочими, но едва не валилась под своим же весом.

И в ней, метрах в двух над землёй, я увидел тёмный провал — дупло. Оно было неправильной формы, вытянутое, с неровными краями. А рядом кружились чёрные точки — дикие пчёлы, которые, заприметив нас, начали шуметь активнее, словно говоря: «Лучше вам не приближаться!»

— Пчёлы, а значит, и мёд, — прошептал я, притаившись за стволом лиственницы вместе с Шандом. — И ещё воск, он мне как раз скоро понадобится. Но не думал, что нам так быстро повезёт.

Хотя, естественно, не в везении было дело. Ничего удивительного в этом не было: место подходящее, доступ к верхнему и нижнему поясу, защита от ветра. Даже радость как-то быстро улетучилась, освобождая место практичности и перспективам. Воск — это и ингредиент для клея, и затирка для гидроизоляции, и шикарный компонент для мазей.

— Сейчас возьмём? — решительно спросил Шанд-Ай, всё же сглотнув.

— Нет, вернёмся потом. Возьмём полыни да можжевельника. Сейчас они точно не настроены делиться запасами.

— Как скажешь, — бросил Шанд-Ай.

— Идём, — мотнул я головой, не спуская глаз с дупла.

«Отлично, воск имеется, — думал я, прикидывая план действий. Я уже решил, что изготовление новых дротиков, копий и прочих орудий будет производиться с помощью более продвинутых технологий. Мне нужно было закладывать основу в группу сейчас, когда она мала — так проще всего. — Значит, нужно заняться костным клеем в ближайшее время. Если я верно прикинул, то он будет служить идеальной основой крепления того же наконечника к древку, а затирка и заливка смесью воска, живицы и угля — дополнительным клеем с гидроизоляцией и гибкостью».

Но я понимал, что живица, как и воск, востребована в деле Уны. Особенно живица. А значит, пора заняться созданием лучшей альтернативы. А лучше дёгтя нет почти ничего. Со смолой мне открывается дорога к древесному углю и щёлоку, а значит, и к мылу. К прочему, если я хочу варить клей, сначала нужны прочные сосуды, а следовательно — керамика. Белая глина есть у стены, береговую тоже несложно будет достать.

«Значит, первым делом всё же керамика. Параллельно можно заняться дёгтем. А ещё лук…» — подумал я и тут же ощутил, как ещё несколько десятков «особо важных» решений двинулись гурьбой, проламывая всякие логические ограничения.

Благо Шанд-Ай резко вырвал меня из размышлений.

— Ив… — шепнул он, прихватывая меня за локоть и увлекая за дерево. — Олень…

Я тут же напрягся — тело отозвалось мгновенно, как у зверя, почуявшего добычу. Кровь заиграла от одного слова, разгоняя усталость, разливаясь по жилам горячим, бодрящим теплом. Глаза скользили по пространству, ища, сканируя, отсекая лишнее, и наконец заприметили рыжевато-бурую шкуру, блестящую в свете летнего солнца. Она переливалась — на загривке темнее, почти коричневая, на боках светлее, с золотистым отливом. Этот блеск говорил о том, что зверь здоров, сыт и полон сил.

Молодой благородный олень с едва отросшими пантами выходил из зарослей ивы. Рога были ещё мягкими, покрытыми бархатистой кожицей, и я видел, как они чуть дрожат при каждом движении. Он был один — необычно, но нам лишь на руку. Зверь остановился, повёл ухом, принюхался. Ноздри его раздувались, втягивая воздух, и я затаил дыхание, боясь, что он учует нас. А пахли мы неслабо, уж я-то знал.

«А вот и основная добыча, — подумал я, ощущая, как азарт разгорается где-то в груди. В отличие от северного оленя, благородный — практически оседлый вид, исключая короткие кочёвки. А значит, это его среда обитания, вероятно, где-то должно быть и стадо. — И панты… легендарное средство. Насколько я знаю, они высоко ценятся на Востоке. И как раз весьма эффективны в плане восстановления после болезней и травм».

Сам я никогда не поощрял подобное. Но условия диктовали иное мышление. Сейчас любые средства повышали шанс выживания группы. А для меня это было главное.

Я осторожно, жестами показал, чтобы Шанд обходил слева. Сам двинулся вправо. Благо вблизи реки было достаточно кустарников и деревьев, которые помогали нам скрывать своё присутствие. Но действовать нужно было быстро. Сейчас ветер был совершенно не на нашей стороне. А олень, хоть и обладал скверным зрением, слух и обоняние имел очень хорошие.

Рука уже доставала дротик, ноги мягко ступали по подстилке, не издавая ни звука. Теперь мои руки уже не дрожали. Дротик оказался на планке, а глаза следили за зверем сквозь верхушки кустов. В голове же кружилось:

«Быстрее… тише… не спугни…»

Даже мысли, казалось, звучали шёпотом. Атлатль описал дугу за деревом, рука потянулась к лопатке. Я сделал шаг вбок, только чтобы открыть мельчайшее окно для атаки. Олень вдруг заволновался, крутанул головой. Кажется, я увидел, как напряглись его ноги, словно перед прыжком. И это напряжение, эта мысль, навязанная интуитивным пониманием, заревела в голове:

«СЕЙЧАС!»

Рука рванула обратно по дуге. Мышцы отдали всю силу в одно движение. Воздух разом вырвался из лёгких. А дротик уже мчался к своей добыче.

И я рванул к нему до того, как понял, попал или нет, уже тянусь к новому дротику. Слева мелькнуло древко другого. Я видел, как мой дротик впился в нижнюю треть грудной клетки. Как древко ворвалось в зверя, как тот рванулся, но другой снаряд впился ему в бедро.

— Ха-а! — вырвалось из горла, когда новый дротик кинулся к зверю, попытавшемуся броситься прочь.

Оружие вонзилось в шею, прошило её насквозь. Зверь качнулся на неровных ногах. Я не заметил, как оказался рядом, хватая его за голову. Позади послышался крик Шанда. Но зверь уже не бился, он упал на колени и слабел одновременно с тем, как кровь покидала его тело. Он сделал последнюю попытку вырваться, но я уже держал его. Шанд подоспел тогда, когда лезвие моего ножа оставило глубокую алую полосу на шее, заканчивая страдания.

— Ха… Ах… — выдыхал я под грохот сердца, вставая со зверя. — Убил…

— Вот теперь добычи точно достаточно, — сказал Шанд, хлопнув меня по плечу.

— Похоже на то, — кивнул я, ощущая удовлетворение, растекающееся где-то внутри. Теперь я уже не сопротивлялся ему, не стыдился.

Я опустился на колени перед мёртвым зверем. Положил руки ему на шею, ощущая тепло плоти сквозь шкуру. И не отводил глаз, только сказал:

— Твой дар позволит нам жить. Я не забуду его.

В лагерь мы вошли уже далеко за полдень. Но с доброй охапкой ивовых прутьев, россыпью зайцев и птиц, десятком яиц и тушей оленя на волокушах. Их пришлось делать прямо там — так было проще всего. А пока мы тащили его, я подумал, что это повод попробовать и новые способы обработки шкуры.

«Всё-таки обработка шкуры — самый трудоёмкий, но и самый необходимый процесс вплоть до Средневековья? — размышлял я. — Мездрение я могу облегчить с помощью щёлока. Даже если золу и так использовали, но, увеличив концентрацию, можно намного упростить процесс, да и мягкость выдавать приличную. А вот алунит стоит попытаться превратить в квасцы. В принципе, с помощью холодного выщелачивания труда это составить не должно. А получу я высококачественное дубление. Квасцовая кожа по всем параметрам лучше сыромяти».

К тому же так мы и мозг сохраним, да и коптить не придётся. А если комбинировать квасцование с жиром? Может, получится дубить и жировать одновременно. Обязательно нужно попробовать.

— Олень! Это олень! — обрадованно закричала Ака, когда увидела нас.

Она как раз находилась у очага для готовки, чуть дальше основного, и кипятила воду для похлёбки.

— И зайцы! Птицы!

— И яйца! — бросил я с улыбкой.

— ЯЙЦА! — повторила она уже громче раза в три.

— А где остальные? — спросил я, не видя никого, кроме Ранда, увлечённо спящего у костра.

Ака закинула очередной раскалённый камень с помощью деревянных щипцов в яму и подбежала к нам, сразу же потянув руки к добыче. Но мы и не сопротивлялись — теперь откладывать не было смысла. Всё в дом.

— Белк и Ий ушли за жердями для шалашей. Уна с Шайей пошли трав собрать. Но недалеко! Не беспокойся! — тут же пояснила она. — А завтра мы пойдём!

Она одновременно указала одним пальцем на себя, а другим на меня.

— Помнишь⁈

— Помню-помню, — ответил я, скидывая дичь с ремня. — Как там Канк?

— Спит! Ещё живой! — весело ответила Ака.

— И то хорошо, — кивнул я и обернулся к Шанду.

Тот тут же поймал мой взгляд и сказал:

— Иди к нему, я тут всё сделаю.

Я кивнул и пошёл к навесу. По пути пнул Ранда, тот дёрнулся, заорал:

— Чего⁈

— Это ты чего дрыхнешь? Костёр небес не потух ещё, — показал я на небо и кинул ему пучок ивовых прутьев. — Ты ведь знаешь, что делать, да?

— Опять⁈ — взбрыкнул он, но было видно, что это так, для поддержания статуса истерика.

— Будто тебе это не нравится, — ухмыльнулся я и двинулся к навесу.

Он бросил вслед что-то типа: «Не нравится! Сам делай!» Правда, не особо вдохновлённо. А когда я обернулся, он уже раскладывал прутья по длине. Такой вот бывший лучший охотник. А теперь — лучший плетельщик вершей и раколовок! Мне кажется, тоже вполне престижно.

Под навесом проверил Ветра — тот активно драл свою лежанку. Я позвал его с собой, пощёлкивая языком. Решил, что дрессировать буду путём простых звуков, а не команд. На охоте произнесение нескольких слогов дорого стоит, а неестественные звуки тут же привлекают слишком много внимания.

Вместе мы пошли уже к Канку. Ну как: я — прямо, Ветер — зигзагами, падая, кувыркаясь и спотыкаясь. И вот это — один из самых результативных хищников в природе. Но ещё полгода, и я буду скучать по этим временам.

«Ох, Леночка… — подумал я. — Надеюсь, у меня получится».

Канк лежал всё там же, даже в том же положении. Только теперь уже не выглядел как оживший труп. Шкуры поменяли, смыли кровь, обработали раны на голове и спине — те прилично разошлись, но он как-то нашёл силы обрабатывать и их в пути.

— Кто же тебя лечил? — спросил я шёпотом, присаживаясь рядом и принюхиваясь к ранам. — Гниения нет.

Пригляделся к повязке.

— Уна уже успела обновить, умница. Мох поменяла. Скоро надо будет закрывать, только дренаж сделать. Может, из бересты? Трубочку скрутить и склеить, — уже увлёкся я.

«Надо будет сделать запас глины на стоянке. Она как раз отлично вытягивает всякие инородные частицы».

Тут я увидел, как дрогнули его ресницы.

— Ив?.. — тихо спросил он, глянув на меня и не поворачивая головы.

— Да, я это, — ответил я. — Как себя чувствуешь?

Он помолчал, облизнул обветренные, покрытые ранками губы и ответил:

— Помнишь Большие Рога? Охотились мы…

— Помню.

— Вот… Будто их целое стадо по мне пробежалось… а потом ещё обратно…

— Если шутишь, значит, всё не так плохо, — улыбнулся я и спросил вновь, уж очень меня волновал этот вопрос: — Канк, а кто лечил тебя? На твоих ранах видно: была какая-то трава. И не случайная.

Он повернул ко мне голову, и на его лице воцарилась гордость вперемешку с болью. Он хрипло прошептал:

— Его звали…

Я приблизился, чтобы расслышать.

— Звали…

— Как?

— Канк… — выдохнул он с наслаждением.