Глава 11

Я вылетел из-под навеса, путаясь в собственном теле, которое ещё не проснулось, но уже неслось к свету. Сердце колотилось где-то в горле, мышцы свело судорогой из-за резкого перехода от покоя к действию. В руке само собой оказалось копьё — когда я успел его схватить? — древко было скользким от пота, хотя ночной воздух почти обжигал лёгкие.

— К костру! — крикнул я на бегу, хотя остальные уже неслись туда же.

Я подскочил к Белку, который уже стоял спиной к пламени, широко расставив ноги, а его тень металась по скальной стене гигантским зверем. Копьё он держал обеими руками, точно посередине древка. Рядом, пригнувшись, замер Шанд-Ай, его дыхание вырывалось изо рта частыми белыми облачками. Ака, Шайя и Уна были позади нас, притаившись, почти растворившись в пространстве.

— Где? — голос Белка прозвучал низко, с рычащей нотой.

Шанд-Ай мотнул головой в сторону тёмного склона, не отрывая взгляда от черноты между деревьями. Я перехватил копьё поудобнее — пальцы не слушались, ладони горели, будто я сжимал раскалённый уголь.

— Там. Пятно. Оно двигалось. К стоянке. — Он говорил отрывисто, бегло. — А потом… остановилось.

Я проследил за его взглядом. Лес за площадкой стоял чёрной стеной, непроглядной, плотной, как шкура, не в пример тому, что было днём. Где-то там, в глубине, ветер шевелил ветви, но я не мог различить ничего, кроме сплошной тьмы, которая давила на глаза, заставляла их слезиться. Ни движения. Ни звука. Только где-то на границе слышимости — собственное сердце, грохочущее в висках.

— Где Ранд? — спросил я, не оборачиваясь.

— Там остался, — бросил Шанд-Ай.

Я скосил взгляд туда, где темнел вход под навес. Ранд сидел неподвижно, полускрытый тенью в свете малого костра, и я вдруг понял, что он не прячется — он вслушивается. Его голова была чуть наклонена, ноздри раздувались, как у зверя, который пытается уловить запах. А рука сжимала нож, готовая в любой момент пустить его в ход.

Костёр треснул, выбросив сноп искр, и на мгновение свет выхватил из темноты далёкие стволы, кусты, неровную линию склона. И ничего. Только тени, прыгающие между деревьями.

— Не вижу, — сказал я.

— Оно там, — проговорил Шанд-Ай, и в его голосе не было сомнения. Только глухая, тяжёлая уверенность.

Белк шагнул вперёд, и я почувствовал, как воздух между нами сгустился. Он посмотрел на меня — глаза его блестели в отсветах огня, зрачки сузились до точки.

— Надо проверить, Ив.

Я кивнул. Горло пересохло, слова застревали где-то в груди.

Белк нагнулся, не опуская копья, и выдернул из костра сухую палку — та горела ярко, маслянисто, оставляя в глазах оранжевые круги. Пламя лизнуло его пальцы, но он даже не поморщился.

— Идём.

Мы двинулись в темноту. С каждым шагом костёр оставался позади, и тьма смыкалась за спиной, тяжёлая, почти осязаемая. Я чувствовал её кожей — она была влажной, холодной, она обволакивала, забиралась под шкуру, заставляла волосы на затылке вставать дыбом. Ноги ступали по земле, которая вдруг стала неровной, враждебной — каждая кочка, каждая ветка норовили подвернуться, сбить шаг.

Белк шёл впереди, чуть левее, выставив факел вперёд. Свет метался по стволам, выхватывая куски коры, лишайник, нависшие ветви. Тени прыгали, ломались, бежали от нас в глубину леса, и каждый раз, когда мне казалось, что я вижу движение, сердце пропускало удар.

«Спокойно… не спеши…» — говорил я себе.

Я сжимал копьё так, что пальцы заболели. Древко дрожало в такт моему дыханию — или это руки дрожали? Я не мог понять. Каждый шаг давался с усилием, будто я продирался сквозь невидимую преграду.

— Там, — прошептал Белк, и я услышал, как его голос сел.

Он поднял факел выше, и свет наконец достал до того места, которое указал Шанд-Ай.

Я увидел это не сразу. Сначала — только чёрное пятно среди чёрных стволов, неразличимое, сливающееся с тенями. Но оно не двигалось. Не дышало. Просто было — плотное, тяжёлое, неправильной формы. Слишком низкое для человека. Слишком странное для зверя.

Мы замерли. Я чувствовал, как под рёбрами колотится сердце, как пот стекает по спине, как ветер касается лица ледяными пальцами.

— Что это? — выдохнул я.

Белк не ответил. Он медленно, очень медленно поднял копьё, направляя остриё в пятно. Я сделал то же самое, чувствуя, как плечо затекает от напряжения. Мы двинулись вперёд — шаг, ещё шаг, ещё. Трава под ногами казалась слишком громкой, каждый хруст — выстрелом.

Пятно росло, обретало очертания.

Белк замер рядом, и я почувствовал, как его напряжение передаётся мне, смешивается с моим, становится общим.

Ещё шаг.

Свет факела скользнул по тёмному, и я вдруг увидел — шкуру. Грязную, свалявшуюся, с тёмными разводами, которые в слабом свете казались кровью. Пятно лежало, свернувшись клубком, прижавшись к корням старого дерева, и не двигалось.

Белк шагнул вперёд, заслоняя меня плечом, его копьё смотрело прямо в эту тёмную массу.

— Стой, — процедил он сквозь зубы. — Не подходи.

Но я уже видел.

Нога. Рука. Плечо. И волосы — длинные, спутанные, слипшиеся от крови и грязи. Это был не зверь.

— Не может быть, — беззвучно прошептал я.

Мир рухнул куда-то вниз. Я перестал чувствовать холод, тяжесть копья, даже собственное тело. Осталось только это пятно, этот комок, который был слишком мал для медведя и слишком велик для человека, который не должен был здесь быть.

Я бросился вперёд.

— Стой! — голос Белка полоснул по ушам, но я уже летел, падая на колени, врезаясь в землю, хватаясь за холодное, мокрое плечо.

— Это Канк!

Пальцы утонули в спутанной шерсти. Я рванул её в сторону, открывая лицо — бледное, как береста, с запавшими щеками и приоткрытым ртом, из которого вырывалось слабое, почти неощутимое дыхание.

— КАНК!

Глаза под веками дрогнули. Не открылись — просто дрогнули, как у зверя, который уже не слышит, но ещё чувствует. Его губы шевельнулись, но я не разобрал ни звука.

— Свет! — закричал я, оборачиваясь к Белку. — Давай сюда свет!

Белк опустился рядом так быстро, что я не услышал его шагов. Факел зашипел, коснувшись влажной земли, и на мгновение ослепил — а потом я увидел всё.

Кровь. Её было слишком много. Она пропитала шкуру, смешалась с грязью, запеклась коркой на лице, шее.

— Живой, — выдохнул Белк, и в его голосе вдруг появилось то, чего я не слышал никогда — слёзы. — Живой…

— Помогай, — сказал я, уже сдирая с себя шкуру, чтобы подложить под голову Канка. — Быстро.

Руки больше не дрожали. Страх ушёл, вытесненный чем-то другим — холодным, ясным, почти жестоким. Я знал, что делать. Я должен был знать.

— Беги к костру, скажи Уне — пусть готовит воду и мех с ивой, шкуры, бересту. И живицу, побольше. Бегом!

Белк сорвался с места, и я остался один в темноте, с человеком, который умирал у меня на руках.

— Ты меня слышишь? — я наклонился к самому его лицу, чувствуя на щеке слабое, прерывистое дыхание. — Слышишь, Канк? Ты пришёл. Ты дошёл.

Веки дрогнули снова, и на этот раз приоткрылись — узкая полоска, в которой ничего нельзя было разобрать. Но губы шевельнулись, словно ветер прошелестел по сухой траве:

— У-на…

— Жива, — сказал я, сжимая его плечо. — Все живы. Все здесь. А теперь молчи, не трать силы.

Я прижал ладонь к его груди, чувствуя под пальцами слабое, неровное биение. Сердце стучало, как загнанная птица. Но стучало.

И я понял, что этой ночью не дам ему остановиться.

Мы перенесли его под навес быстро, но осторожно — Белк держал под мышки, я придерживал ноги, и каждый шаг давался до боли медленным. Канк не стонал, не открывал глаз, только голова моталась в такт движениям. Когда уложили его на подстилку из лапника и шкур, я на мгновение замер.

Уна уже стояла на коленях рядом, разворачивая свой свёрток. Её руки двигались быстро, уверенно — она знала, что делать. И сейчас, наверное, не было никого, кто больше неё ощущал всю тяжесть ответственности.

Белк навис над нами. Пламя костра, до которого было несколько шагов, бросало оранжевые отсветы на его скулы, на резкие тени под глазами.

— Как он? — голос сорвался, и Белк прокашлялся, будто это могло вернуть ему твёрдость. — Как Канк?

Я осмотрел тело, которое лежало передо мной. Кровь была едва ли не везде. Голова Канка запрокинулась, и я увидел, как шея покрыта запёкшимися тёмными разводами, как волосы слиплись в колтуны, как сквозь грязь проступает неестественная белизна кожи. Шкура на ляжке была разодрана, и под ней угадывалась повязка чуть выше колена.

— Жив, — сказал я, чувствуя, как слова выходят тяжелее, чем должны. — Пока не могу сказать больше.

«Но шансов мало… — понимал я. — Удивительно, как он вообще так долго продержался».

Я поднял глаза на Белка. Тот стоял, сжимая кулаки, и я видел, как он борется с желанием остаться, сделать что-то, помочь.

— Иди к костру. Срочно нужна горячая вода. Очень горячая! И нужен свет! — мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Разожгите костёр посильнее. Все, помогите ему!

Белк метнулся прочь, и я услышал, как он закричал, перекрывая треск углей:

— ВОДУ! ЖИВО! ВСЕ К КОСТРУ!

Я сделал это не только из потребности в свете и той самой воде, сколько для того, чтобы под навесом остались только я и Уна. Чтобы никто не дышал над плечом, не задавал вопросов, не мешал. Но костёр и впрямь был нужен.

Уна уже срезала повязку. Пальцы её были спокойны, но я видел, как подрагивает нижняя губа. Повязка отходила медленно — она присохла к ране, и каждый сантиметр отделялся с кусочками спекшейся крови и грязи. Под ней оказалась кашица из трав — тёмно-зелёная, почти чёрная.

— Кто-то пытался его лечить, — сказал я тихо.

Уна кивнула, не отрывая взгляда от раны.

Мы омыли руки настоем трав, и тёплая вода потекла по пальцам, смывая грязь, кровь, всё, что могло принести заразу. Я чувствовал горький и терпкий запах ивы, и на секунду он напомнил мне о другом времени, другой жизни, где такие запахи были просто запахами, а не лекарством на грани жизни и смерти.

— Давай, — сказал я, и мы начали промывать рану.

Канк не шевелился. Только иногда веки дрожали, и из горла вырывался слабый, почти неслышный звук.

Уна наклонилась ближе, вглядываясь в рану. Свет от костра — его разожгли так, что пламя взметнулось выше головы — теперь доставал и сюда, выхватывая из полутьмы края раны, опухшие, воспалённые, с тёмными сгустками внутри.

— Там что-то есть, — сказала она.

Я придвинулся. Пальцы — я омыл их ещё раз, тщательно, до лёгкого жжения — осторожно коснулись края раны. Канк дёрнулся, и я замер, давая ему время. Потом продолжил, ощупывая, надавливая чуть сильнее, пробираясь вглубь по ходу раневого канала.

И нащупал.

Твёрдое, гладкое, с острым краем, который чуть не полоснул по пальцу. Я замер, прислушиваясь к ощущениям.

«Это лезвие, похоже, кремневое», — подумал я.

— Нож, — сказал я, и голос прозвучал глухо. — Обломилось. При ударе, скорее всего.

Уна прикусила губу.

— Огня почти нет, — тихо сказала она, и я понял, о чём она.

«Да, воспаление и впрямь куда менее сильное, чем стоило ожидать от такой раны», — решил я.

Я принюхался, наклоняясь почти к самой ране. Тяжёлый, медный запах крови перебивал всё, но я старался уловить другое — сладковатую, приторную ноту, которая означала бы, что началось самое страшное.

Ничего. Только кровь и травы, да резкий запах воспалённой плоти.

— Гноя нет, — выдохнул я. — Отлично.

Но нога всё же была опухшей, так, что кожа лоснилась, стала гладкой, неестественно натянутой. Я провёл пальцами выше раны, чувствуя под ними жар, который шёл от тела.

Я поднял глаза на Уну.

— Нужно вытаскивать.

Она кивнула. В её руках уже был обсидиановый нож, маленький первобытный скальпель. Я протянул руку, и она отдала его мне. Я окунул лезвие в мех с настоем, прополоскал, потом ещё раз, ещё.

Пока я возился с ножом, она уже разложила перед собой всё, что могло понадобиться: костяная игла — тонкая, из птичьей кости, просверленная с невероятным терпением, — моток тонких жил, несколько кусков бересты, сухой сфагнум.

— Ака! — бросил я из-за плеча.

— Да, Ив! — тут же отозвалась она сбоку.

— На, — я протянул ей пузырь с живицей. — Прогрей её, но не сильно. И пузырь смотри не прожги.

— Да!

— Белк, — сказал я, не оборачиваясь.

Он прибежал мгновенно — я даже не услышал его шагов, просто почувствовал, как воздух за спиной стал плотнее.

— Вода горячая, — выдохнул он.

— Держи его. Крепко за плечи, будет дёргаться, будь готов.

Белк не задал вопросов. Он обошёл навес, сел у изголовья Канка, и я увидел, как его большие, грубые, с расплющенными костяшками руки осторожно, почти нежно взяли Канка за плечи, прижали к настилу, фиксируя.

Я взял кожаный ремень и наложил жгут выше колена. Затянул туго, так, чтобы кожа под ремнём побелела. Под ногу я постелил шкуру. Кровь и прочее будут стекать на неё и вниз.

— Промываем, — сказал я Уне, и мы снова взялись за мех с настоем.

Я поливал, она раздвигала края раны, и тёплая, пахнущая ивой жидкость стекала вниз, смывая сгустки, кусочки грязи, всё, что набилось туда за эти дни. Канк дёрнулся, раз — и снова затих. Белк держал крепко.

— Шанд-Ай! — позвал я, не повышая голоса, но так, чтобы он услышал. Тот тут же прибежал. — Держи ногу, — я показал рукой. — Крепко. Как сможешь.

Ай опустился на колени, взял Канка за лодыжку и под колено, прижал к шкуре.

Я посмотрел на Уну и видел, что она готова, как никогда.

— Я вытащу лезвие. Если кровь пойдёт сильно — затягивай жгут. Поняла?

Она кивнула.

— Готова?

— Да.

Пальцы нащупали обломок в ране. Я протиснул их дальше, Канк начал биться. Но его держали крепко, вкладывая все силы. Так что и я не мог оплошать.

«Резко! Быстро!» — подумал я за миг до того, как дёрнул.

И выдернул!

Одним резким, коротким движением.

Тут же хлынула кровь!

Тёмная, густая, она потекла по ноге, заливая шкуру.

— Затягивай! — крикнул я, но она уже делала это.

Канк рванулся. Всё тело выгнулось дугой, голова ударилась о настил, и из груди вырвался звук, которого я не хотел слышать — низкий, протяжный, нечеловеческий. Белк что-то крикнул, я не разобрал что, Шанд-Ай вцепился в ногу, и я видел, как побелели его пальцы.

— Держите! — рявкнул я, и сам не узнал свой голос.

Кровь текла. Я смотрел на неё, на цвет, на скорость. Тёмная. Густая. Течёт ровно, без толчков.

Венозная.

— Отлично, — выдохнул я. — Очень хорошо.

Я сунул пальцы в рану, раздвигая края, чтобы видеть, что внутри. Ака поднесла свет — кусок бересты, который горел ровным, маслянистым пламенем. Одновременно Уна подливала отвар, смывая кровь и вымывая рану.

«Не верю, но у него может быть шанс», — думал я.

Дно раны было чистым, насколько это вообще возможно. Я покрутил в пальцах обломок ножа — маленький, с палец длиной, с неровным краем, где он отломился от древка. Вроде целый, отколов не видно.

— Повезёт, если осколки не остались, — сказал я, откладывая камень в сторону.

Уна молчала. Она смотрела на рану, и я знал, что она видит то же, что и я, — края раны, которые нужно срезать. Мёртвую ткань, которая будет гнить, если её оставить.

«К такому меня жизнь не готовила», — думал я, когда брал в руки обсидиановый нож.

Начал я с края раны. Кожа под лезвием поддавалась легко. Я срезал её полосами, и Канк снова закричал. Этот крик был выше, острее, он резал слух, заставлял сжимать зубы, чтобы не закричать самому. Я не останавливался. Пальцы работали быстро, нож шёл ровно, и я старался не думать о том, что делаю, не думать о том, что под моими руками живой человек, который всё это чувствует.

— Надо зашить, — голос Уны прозвучал откуда-то издалека, будто она говорила из другого мира.

«Нет… не сейчас. Если внутри что-то осталось, начнёт копиться гной. Лучше поставить дренаж, контролировать состояние. В случае, если хуже не станет — зашьём. День-два будет достаточно», — понимал я.

— Опасно, — ответил я, не поднимая головы. — Если чёрные духи внутри, а мы зашьём, они там и останутся.

— Поняла, — кивнула она.

Я отложил нож и взял пузырь с мёдом — последний мёд, что у нас был. Я расширил рану пальцами и выдавил его внутрь. Потом взял сфагнум. Сухой, и наложил его внутрь, не утрамбовывая, просто заполняя полость, оставляя ход для того, что будет выходить.

— Он не даст чёрным духам силы, — сказал я, чувствуя, как язык заплетается. — Будет впитывать гной. Не даст им еды.

— Да, Ив, — кивнула она, полностью принимая мои слова. Больше она в них не сомневалась. — Нужно заканчивать, ему слишком больно, — сказала она.

— Знаю, — кивнул я. — Тогда мазь, наложим повязку и будем просить духов за него.

Мы быстро нанесли мазь из трав, жира, живицы, мёда и воска. Сверху покрыли живицей, образуя непроходимый для инфекции слой. Потом ещё один слой мха, на этот раз смоченного в отваре ивы, сверху — бересту, чтобы держало форму, и всё это обвязали тонкими жилами.

Я сидел на коленях, глядя на свою работу. Канк лежал неподвижно. Дышал редко, глубоко, с хрипом. Белк так и сидел у его головы.

— Ив, скажи, — глянул на меня Белк. — Он выживет?

И я понимал, что сказать ему сейчас о его шансах… я не могу, нет.

— Выживет, — сказал я.

И это слово вдруг нашло отклик внутри меня же.

«Нет. Я уже и так похоронил его мысленно. В тот день, когда мы уходили, когда Белк оставлял метки, когда я сказал себе, что Канк выберет ложный путь, потому что он не охотник, не такой, как другие. Я уже простился с ним, — подумал я. — А он шёл. С такой раной. С обломком ножа в ноге. Шёл днями, не зная, догонит ли, найдёт ли».

Как он это сделал? Я не знал. Не мог представить. Я смотрел на его лицо, на запавшие глаза, на губы, которые шевельнулись во сне, будто он всё ещё шёл, всё ещё звал кого-то, и думал: «Он куда сильнее, чем я представлял».

Я откинулся назад, чувствуя, как спина ноет, как глаза жжёт от дыма и пота. Ветер подул под навес, и я поёжился, хотя мне было очень жарко.

— Он выживет, — сказал я вновь, и в этот раз голос мой был твёрдым. — Обязательно выживет.

И самым страшным было утро. Я проснулся, увидел Уну, которая, видимо, только-только легла. И я тут же пошёл к Канку. Тот лежал в нише скальной стены под шкурами. С ним же рядом был Белк, он уснул, опираясь о стену и не выпуская копья из рук. Я не стал его будить, прошёл мимо, готовясь принять реальность такой, какая она есть.

И когда тронул щёку Канка, тот открыл глаза и часто-часто заморгал.

— Жив, — улыбнулся я.

Юнец наконец проморгался, разобрал, кто перед ним, и спросил:

— А тут река близко?

— Да, даже две реки.

— Хорошо, — довольно прошептал он и закрыл глаза. — Значит, рыбы много.