Глава 15

— Ветер! — бросил я, отойдя достаточно далеко и продолжая идти к скальной стене.

В руке у меня покачивалась одна из куропаток. Какие бы революционные планы я ни строил, главная революция сейчас бездельничала. А сам я за последние дни стал замечать, что Ветер начинал проявлять характер. Разок даже Аку прикусил, когда она его кормила. Один раз и я позвал его, а он не отреагировал.

Пресёк я такие действия сразу, осознав, что волчонку пора становиться волком. Первым делом запретил кормить его кому-либо, кроме меня. Одна рука — один вожак. Непослушание — лишение еды. Проявление агрессии — игнорирование. Я избрал путь, что проповедовали в полноценных стаях.

«Если он в этом возрасте не признаёт вожака и не боится наказания, через полгода станет опасен для всех нас. Ошибки на этом этапе непоправимы», — понимал я, вышагивая по каменистому плато, что венчало приближение к каменному цеху.

Из-за спины уже слышался «волчий лай»:

— Аф! Аф!

Этот звук оповещал о местонахождении, говорил, что он меня видит. И был он далеко не таким, как собачий. Скорее, как хриплый выдох с голосом, напоминая, что он не домашний пёс, а дикий хищник.

Я же присел и принялся разделывать птицу. Голову я отрезал ещё на склоне, как и вытащил внутренности — они пошли в одну из раколовок. Крови к этому времени уже не было. И я спокойно, уже отработанно вырезал сначала две грудки и положил их рядом. Далее принялся за остальное.

— Аф! — послышалось совсем рядом.

— Ветер, — твёрдо сказал я.

Волчонок возник с того боку, где расположились грудки. Сейчас он был голоден, и я это знал. Он вмиг учуял птицу и глянул на меня. Я остановился на миг и задержал взгляд на нём, и этот взгляд говорил: нельзя. Но следом я отвёл глаза и продолжил заниматься птицей. Однако боковым зрением видел, как волчонок прильнул к земле и начал приближаться к мясу. Медленно, следя за моей реакцией.

— Нет, — буркнул я, метнув на него взгляд.

Он остановился. Я снова продолжил заниматься птицей. И волчонок вновь медленно подползал. И в этот раз я его не останавливал голосом. Я ждал.

Вся эта ситуация была сотворена специально. Как и каждый предыдущий день, каждый приём пищи и каждая команда. Я медленно выстраивал понятную и чёткую иерархию, создавал очевидные причинно-следственные связи.

И вот, когда Ветер почти добрался пастью до мяса, я резко и громко крикнул: — НЕТ!

Волчонок одёрнулся немного, притих, глядя на меня. Но и этого было мало. Я продолжил с птицей, уже дойдя до вырезания костей. Мне требовалось не только остановить его, но и показать прогрессию наказаний. Что они становятся жёстче с каждым последующим нарушением порядка в стае. Только так он будет понимать, что я не ограничусь криком.

— Р-рр-р… — и тут я услышал низкий рык.

Резко, не дожидаясь реакции, я ухватил волчонка за загривок и тряхнул.

— Р-ар! — рыкнул он вновь.

И тут я резко прижал его к земле. Он взвизгнул, но я не отпустил. Всё держал, а он пытался высвободиться, дёргался. Но я продолжал. Послышался скулёж. Сопротивление стихало, пока он не подчинился. И только тогда я отпустил его. Теперь он лежал и смотрел на мясо, но не пытался ухватить его.

Я же собрал всё и отправился к реке, что шумела уже совсем близко.

— Хэй! — бросил я, уходя.

Эта команда означала: «За мной!», и волчонок побежал. У реки я сразу дал ему кусочек мяса в качестве награды за следование. Но недостаточно, чтобы наесться. И сейчас не было реакции: он хотел есть, но не пытался отобрать у меня еду. Ждал, когда я дам её сам. У него складывалось понимание, что еда даётся за работу — только так и никак иначе. Каждый приём пищи — не данность, а награда за подчинение.

Промыв мясо, я отправился к своей площадке. И в момент, когда волчонок заметил что-то и решил побежать глянуть, резко хлопнул по бедру. Ветер услышал звук, глянул и отмёл желание идти туда, куда я команды не давал. Подбежал, получил кусочек.

Так и происходила дрессировка. Было непросто, требовалось много терпения и времени. Иной раз я так и порывался дать по башке, но сдерживался. Педагогика всегда увлекала меня так же, как и древние отложения в слоях земли. И потому я подошёл к этому процессу со всей серьёзностью. Особенно учитывая, что при неверном обучении ученик может когда-нибудь разорвать тебе глотку.

— Место! — бросил я, когда мы оказались на площадке.

Он тут же побежал на свою лежанку под старым бревном, что лежало в метрах пяти от печи. Улёгся и ждал. Я подошёл, протянул кусочек мяса. Но он ждал. И только когда я сказал: «Можно», он взял. И не рывком, без рыка — за это он лишился бы еды до следующего приёма пищи.

— Надеюсь, я всё делаю правильно, — выдохнул я. — Ну а теперь…

Я повернулся к главной награде прошедшей недели. На площадке два на два расположилась первая экспериментальная модель двухкамерной печи для обжига. Уж сколько сил и нервов на неё ушло. Такими темпами я постарею быстрее, чем хотелось бы.

Но я старался сразу учесть всё и делать на славу. Место было хорошим: рядом глина и вода, имелся запас дров. Ветер дул в «лицо» топке для естественной тяги, да и поставил я её достаточно далеко от жилья. Три дня у меня ушло только на подготовку самого места — снять дёрн, утрамбовать землю и пролить водой, чтобы села.

Но и это не означало, что я занимался только площадкой. Камни! Вот что выжало из меня последние соки. Благо Белк и Шанды не остались в стороне, помогли. Ну как, в добровольно-принудительно-манипулятивном порядке. Ну а как ещё? Хочешь жить — умей вертеться. И как же мне теперь не хватало Зифа…

Да и камень не любой можно было использовать. Тот же известняк или песчаник, коего было весьма много, не подходил для внутреннего слоя топки и камеры. Они бы просто не выдержали жара. Пришлось мучиться со сланцем — он единственный был наиболее доступным в нашем комплексе. Но зато наверняка, чего уж там. Наружный слой выкладывался без таких изысков.

Но и девушки не остались в стороне, их я напряг делать раствор для кладки. Его я рассчитал по простой формуле: половина глины, треть речного песка и трава. Его они вымешивали в отдельной яме на второй день.

И я в какой-то момент подумал: может, всё же пора сделать хотя бы тачку? На пересечённой местности волокуши выигрывали по всем параметрам, но тут всё же площадка достаточно ровная, а перемещать придётся, похоже, много. Хотя бы в пределах неё. Но пока всё взвешивал, стоит ли колесо потраченных сил. Делать его без качественных инструментов — настоящая мука. А хорошие инструменты будут тогда, когда будет хороший клей. А клей — когда сосуды. Так и порешал: сначала закончу с керамикой.

— Ладно уж, главное, что всё уже позади, — прошептал я на выдохе, садясь перед расстеленной шкурой.

Тут, ближе к скальной стене, я определил цех лепки. И тут же уже лежала свёрнутая в бересту и подготовленная после девяти кругов ада глина. Это была смесь белой и бурой глины — идеальное сочетание жирности и пластичности, при этом смягчающее капризность каолина. Мне пришлось призвать всё, что я знал о гончарном деле, чтобы получился достаточно приемлемый материал.

«А ведь у парня золотые руки, ему вообще можно не беспокоиться, если кость всё же неправильно срастётся», — подумал я, когда взял в руки каркас из ивовых прутьев, сделанный под заказ мастерицей по имени Ранд.

Нет, у него действительно хорошо выходило плетение, было развито пространственное мышление.

— Ладно. Эксперимент номер один — жгутовая техника.

Я раскрыл бересту и отрезал скребком первый кусок глины, закрыл и принялся катать первую «колбаску» на шкуре, осыпанной золой, чтобы не липла к рукам.

Сбор глины я начал ещё в первый день. Лопаткой оленя надробил на склоне красной, у стены выудил белой. Отправил их сушиться на солнце, периодически перемешивая. Комья делал достаточно крупными, но чтобы могли достаточно равномерно смочиться. На следующий день, параллельно остальному, занялся вымачиванием в яме с выложенной шкурой (Белк долго бился за каждую, но я сумел его убедить, что мне она просто жизненно необходима!).

Залил дроблёнку водой, добавил золы, чтобы помочь отмачиванию. И полчаса перемешивал палкой-мешалкой. А там оставил на ночь, пока занимался остальным. Благо каждый этап можно было совмещать с другим.

— Думаю, трёх на сегодня будет достаточно, — сказал я, делая последний виток на дне моего будущего горшка.

Хотя это пока была скорее миска-полусфера. Это было и проще, и быстрее для начала. Помимо неё я решил сделать ещё несколько плоских черепков.

— Так… Выглядит вроде ничего, — наслаждался я спиралью из глины.

Затем окунул руку в мешок со шликером — консистенция у него была в районе жидкой сметаны, им я промазывал все стыки при каждом новом жгуте.

Глаза невольно обернулись к сооружению. Я всё ещё ощущал, как тянули мышцы поясницы. В тот день, когда глина начала отмучиваться, мы вырыли небольшой котлован с немного наклонными стенками. Дно выложили речной галькой, самой мелкой. А следом просыпали всё песком. В первый ряд пошли самые крупные камни, швы заполнили мелкими. Каждый второй ряд делали перевязку, как с кирпичной кладкой. Оставили отверстие для топки, достаточно короткое, чтобы жар не уходил, а тяга была сильнее. Перед ним выкопали приямок для сбора золы.

На следующее утро начали цедить вымоченную глину через сетку из ивовых прутьев и уложенный сфагнум. Её уже смешали с водой до состояния жирного молока. А там началась самая главная морока. Пришлось из бересты и палок сделать сосуд, всё промазать живицей и жиром, только чтобы наконец отмучить бедную глину. Зато после целого дня нам удалось отделить песок, крупную и мелкую глину, прочие примеси. В итоге у нас оказалась достаточно чистая, жирная глина.

«Шанд-Ай с Шайе небось проклинают меня с тех пор», — подумал я, вспоминая.

Именно они решили, что отмачивание — самая простая из задач того дня. Но не думали, что им придётся заниматься этим весь день. Благо дальше оставалось старение на весь оставшийся период. Мы обернули глину в листья лопуха и бересту да убрали в самую тёмную и холодную расщелину скальной стены. Я не забывал и проверять, не пересохла ли. Иногда немного смачивал водой. Зато теперь она стала куда пластичнее.

Но часть в тот же день ушла на изготовление прутьев для печи — тех, на которых будут находиться изделия. Там использовали только плотную глину и песок. Так и хотелось использовать камни вместо мороки с глиной, но я понимал, что они не выдержат частого обжига. Потому пришлось сделать десяток таких колбасок, с запасом на всякий случай. Дней пять они сушились под навесом, а там всё же пошёл в ход костровой обжиг. Шесть часов! Но они не такие брезгливые в отношении жара, как те же горшки, так что брака и не было. Как остыли через ночь — всё было готово.

Стены верхней камеры делали в форме усечённого конуса, правда, получилась почти полусфера. Оставили загрузочное окно спереди, уже куда больше нижнего — для топки. Приходилось морочиться с «ложным сводом», класть камни с небольшим напуском внутрь, сдабривать и хорошенько замазывать раствором глины. А следом, после четырёх небольших отверстий-дымоходов по бокам свода, сделали главный дымоход в центре. И уже тогда прилично обмазали всё глиной. Так и всех запасов, что мы сделали, едва хватило на работу.

Ну, хоть дальше осталось только просушить. Пришлось реквизировать шкуры одного из шалашей — уж потеснились, ничего страшного. Но они укрыли печь, а внутри я поставил выдолбленные миски с водой, чтобы поддерживать влажность. И в конце концов, в финальный день мы разожгли небольшой костёр в топке, просушили окончательно.

«Неудивительно, что никто после всех мероприятий не подходит к этой площадке», — с усмешкой подумал я, глядя в сторону стоянки, откуда с опаской посматривали в мою сторону: кто знает, что ещё этому Иву придёт в голову. Ну, хоть не прибили, и на том спасибо. — «Ничего… вот увидите, что получится в итоге, и запоёте по-другому».

Нарастив три жгута на стенке, я взялся за новый каркас, делая всё точно так же. К сожалению, у жгутового метода был один недостаток — требовалось больше времени на единую конструкцию. Только так можно было добиться прочного, единого результата. На всё про всё уйдёт дня три, иначе не избежать трещин. Проблема заключалась в неравномерности и разной длительности сушки жгута. Более тонкие и наложенные раньше высохнут быстрее и сожмутся, в то время как нижние — нет. Тогда пойдут трещины между слоями, они просто оторвутся друг от друга. А разбивка на сушку отдельных участков позволяет этого избежать, но время…

«Должны же быть способы, как этого избежать…» — размышлял я, жалея, что не посещал курсы гончарного дела. — «Благо хотя бы это предусмотрел. Было бы печально, если бы после стольких усилий всё пошло прахом. Самое сложное и в то же время реалистичное решение — гончарный круг. Но… подшипники, стабильная прочная ось, что не будет истираться слишком быстро. Да и маховик нужен прочный, но и тяжёлый. Разве что сделать ручной поворотный диск выйдет».

За размышлениями я не заметил, как все заготовки этого дня были закончены. Я завернул оставшуюся глину и отправил в расщелину. Горшки повесил под навес, что расположился у стены — там они будут сушиться до завтра. И только заметил, что вечереет. Вот только был полдень, а уже весь день промелькнул. Вот же…

У-ур-рр! Мой живот яростно зарычал, оповещая, что вообще-то пора бы поесть. И я был с ним полностью согласен. Я вечно увлекаюсь, забывая обо всём на свете. Но это было и моим спасением от давления задач, что я хотел реализовать. Благо хоть не забывал Ветра покормить. Теперь уже о них можно будет подумать завтра, а ещё лучше перед сном, чтобы ещё и пол-ночи не спать. Это вообще уже почти что моё хобби.

— Ветер! — бросил я, и волчонок поднял голову. — Хэй!

Бросил я, и он побежал за мной.

Я опустился на бревно у костра, и тепло сразу же потянулось к рукам, снимая усталость, которая накопилась за день. Ветер тут же свернулся у ног, положив морду на лапы, но глаз не закрывал — следил за каждым движением, каждым куском, что переходил из рук в руки.

— Ну что, Ив, — подал голос Шанд-Ий.

Он сидел напротив, обхватив миску обеими руками, и в его голосе звучало что-то среднее между любопытством и насмешкой.

— Как там дела с плотью земли и духом огня? Говорил ты с ними? Или они тебя не услышали?

Я вздохнул. К этому его тону — вечно недоверчивому, вечно с прищуром — я уже начинал привыкать, но он всё равно царапал где-то внутри. Мне для этого ремесла и Ранда хватало. Хотя, чего греха таить, я и сам был таким же в прошлой жизни. Скептик до мозга костей. И где оказался?

— Через три дня, — ответил я ровно. — Тогда и покажу, зачем всё это было.

— Через три дня, — хмыкнул Шанд-Ий, но спорить не стал.

Удивительно, но он помогал. Таскал камни, укладывал, не задавая лишних вопросов. Может, из чистого упрямства — чтобы потом сказать: «Я же говорил, что ничего не выйдет, а ты меня заставлял». А может, что-то другое. В нём ещё много было такого, что я не понимал.

— А я верю, — сказал Белк.

Он сидел справа, чуть поодаль.

— У пещеры, помнишь? Ив тогда уже сделал из красной земли камень. Уж все видели, да и мясо, помню, ел ты с придыханием.

Он покосился на Шанд-Ийя со скрытой, почти невесомой ответной насмешкой. Я кивнул, поймав его взгляд. В благодарности не было нужды — Белк не из тех, кто ждёт слов. Но я всё равно кивнул, и он ответил тем же.

— Камень? — фыркнул Ранд.

Он сидел у самого огня, закутавшись в шкуру, и его голос прозвучал глухо, с хрипотцой.

— Те черепки хуже кости, не то что камня! Ломались, только тронь. От коры и то больше пользы.

— Кору и есть будешь? — парировала Ака, выныривая из темноты с миской в руках.

Она подошла ко мне вплотную, сунула грубую деревянную посудину в руки, и пар от похлёбки ударил в лицо — пряный, густой, пахнущий птицей, травами и чем-то сладковатым, отчего в животе заурчало с новой силой.

— Всё получится! — сказала Ака громко, так, чтобы все слышали. Она обвела костёр взглядом, прищурилась. — Иву никто не верил! И что теперь?..

А потом рассмеялась — звонко, заливисто, и в этом смехе не было ни капли насмешки, только уверенность.

— Три дня, — произнёс Шанд-Ай, не поднимая головы. — Три дня подождём. Тогда от глаз не укроется — говорил ли ты с духом земли и огня.

И в его голосе не было угрозы, неверия или чего-то подобного. Да и говорил он, скорее, не мне, а Ранду и Шанд-Ийю.

— Совершенно с тобой согласен! — ответил я, и в голосе моём, кажется, прозвучало больше бодрости, чем я чувствовал на самом деле.

Я отхлебнул похлёбку — обжигающе горячую, густую, с кусочками мяса, которые таяли на языке. И тут же вспомнил про Канка.

— Ака, налей ещё. Пожиже, для Канка, — попросил я, вставая.

— Только не сильно горячее! — попросила Уна, подскочив с места.

— Не волнуйся, уж дух ветра не даром поцеловал губы, — улыбнулся я уставшей травнице. — А ты иди отдохни. Я побуду с Канком.

Она уже не пыталась противиться, зная, что я всё равно заставлю. Да и Канку уже было куда лучше, и не требовался постоянный присмотр. К тому же у него и так дежурили посменно. Надо его уже перемещать к шалашам, а то что он в отрыве от остальных. Хотя в нише да рядом с очагом — очень даже уютно.

— Шайя, можешь идти к остальным, — сказал я, подойдя к очагу у стены.

Она кротко кивнула и без разговоров ушла. Шайя вообще со мной не спорила. Одного обучения праще и атлатлю было достаточно, чтобы расположить её к себе. Оставался только Шанд-Ий, и будет настоящая идиллия. А как правило, идиллии приводят к трагедиям рано или поздно. Так что пусть хоть будет бурчать.

Канк сидел, прислонившись спиной к холодному камню, успокаивая зудевшую спину, и в свете костра его лицо уже не казалось бледной маской. Глаза блестели, щёки порозовели — то ли от тепла, то ли от того, что жизнь потихоньку возвращалась в тело.

— Держи, — сказал я, протягивая миску.

Он взял её обеими руками осторожно, будто боялся расплескать, и сделал маленький глоток. Глаза закрылись, и на лице появилось выражение такого блаженства, что я невольно усмехнулся. Я опустился на землю рядом, прислонившись плечом к шершавому камню.

— Правда, что ты хочешь сделать каменные пузыри? — спросил он, не открывая глаз.

— Правда.

— Эх, — Канк вздохнул и отставил миску в сторону. — Всё пропустил. Хотел бы я тоже помочь.

— Ничего страшного, — ответил я, глядя на угли очага. — Если захочешь, я и тебя научу.

— Правда⁈ — Его глаза распахнулись, и в них вспыхнуло что-то детское, восторженное. — Хочу!

Я усмехнулся про себя. Да, охота ему и впрямь была побоку. Не погоня, не азарт, не кровь. А тихое, упрямое созидание. Похоже, не тот подход я выбрал с самого начала. Канк-охотник — это совсем не тот Канк, который может показать всё, на что способен.

— Научу, — пообещал я.

Канк замолчал. Я думал, он вернётся к похлёбке, но он сидел неподвижно, глядя куда-то в темноту, и губы его шевелились, будто он пробовал слова на вкус, прежде чем выпустить их наружу.

— А что, если… — начал он тихо, почти шёпотом, и я услышал в его голосе страх. Не передо мной — перед тем, что его идею сочтут глупой. — Рыба?

— Что — рыба? — переспросил я, не понимая.

— Ну… — Канк откашлялся, набрал воздуха и выпалил: — Если самим сделать озеро?

Я замер.

— Я лежал, думал, — продолжил он, заметив мою реакцию, но не поняв её. Говорил быстро, словно боялся, что я перебью, не дам договорить. — Если выкопать большую яму и туда реку пустить. Будет вода. А рыбу будем ловить, туда пускать… и раков. Только мелких, чтобы росли. А когда рыба из рек уйдёт — у нас они останутся.

Он замолчал и уставился на меня, ожидая приговора. А я сидел и смотрел на него ошарашенно.

В голове откуда-то из глубины, из другой жизни, всплыли слова — мои собственные слова, сказанные когда-то давно в аудитории, полной студентов. Я тогда сказал:

«Тогда находится тот, кто посмотрит на брошенное зерно, проросшее у стойбища, и задаст себе не вопрос „как“ — его мозг и руки знали „как“ уже тысячи лет, — а вопрос „а что, если?..“»

И вот этот вопрос прозвучал. Не от меня. От юноши с перебитой ногой, который лежал в каменной нише и думал не о том, как выжить сегодня, а о том, как сделать так, чтобы рыба была всегда.

Я сглотнул. В горле пересохло, и я не мог выдавить ни слова.

— Ив? — осторожно позвал Канк. — Я глупость сказал?

— Нет, — выдохнул я. Голос сел, и я прокашлялся, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. — Нет, Канк. Ты не глупость сказал.

Я положил руку ему на плечо и посмотрел прямо в глаза — в эти светлые, ещё по-детски наивные, но уже полные какой-то новой, непривычной мысли.

— Ты сказал то, что изменит всё. Со временем.

Он не понял. Конечно, не понял. Но улыбнулся — смущённо, виновато, будто сделал что-то нечаянно хорошее и теперь не знал, куда девать эту неловкость.

А я сидел рядом и слушал, как в голове тихо, но отчётливо звучат слова:

«Ты уже повлиял на этот мир. Ты уже изменил его».