Интерлюдия · Соколы

Сначала ему казалось, что всё это лишь наваждение, посланное Соколом.

«Может, из-за драки с Ивом? Я не победил его! Или это всё Живая вода? Хара говорила, что она жрёт мой разум и духи не рады… Или Такра навёл морок? Он же был там! Филин!» — думал Кай-Хак, и его захватывал гнев и злость, глаза наливались кровью, и он хотел убивать. Но в следующий миг настигало уныние, тягучее ощущение пустоты и бессмысленности. И жалости к самому себе.

«За что ты так со мной? Я же… я делал, как говорил Филин! Он твой голос нёс!» — даже не веря в произошедшее, он всё искал оправдание. — Я не знал! Не знал!

Как можно было поверить в то, что в одну ночь его стая потеряла почти всех мужчин? Такое могло померещиться от Живой воды да присниться в злом сне. Но никак не могло произойти на самом деле. Он убеждал себя, нашёптывал под нос, свернувшись калачиком в своём шалаше:

— Не может быть… нет-нет. Этого не было. Не было!

Но сколько бы Кай-Хак ни бубнил, ни сжимал челюсти и ни выкручивал конечности, дух отпускал его разум, вода теряла власть, и он возвращал чистое сознание. И вместе с ним — понимание: всё произошло на самом деле.

— Кара! Лика! — звал он своих женщин. — Та… ка…

И тут он увидел её, стоящую рядом со своим братом. Как она уходила с ним… А он лежал на земле и глядел вслед.

— Я проиграл? — его сухие, полопавшиеся губы затряслись, сжавшись в неровную линию.

— Не заходить! — снаружи послышался каркающий, неприятный голос.

За ним послышался недовольный ропот женских голосов:

— Пусть идёт сюда! Пусть говорит перед всеми!

— Ты повёл мужчин к волкам! И не вернул их!

— Что нам теперь делать⁈

Это был недовольный, болезненный ропот. Но в то же время он был таким хрупким и нерешительным, что не смог бы перерасти во что-то большее. Даже если женщины были в ярости, Кай-Хак и Такра, по сути, остались одними из немногих мужчин в стае. И пусть это было сродни соломинке, женщинам хотелось ухватиться за неё. Да и Филин всегда отличался талантом в речах.

— Слушайте меня! — громко объявил он, и послышался удар дерева о землю. — Не я повёл их! Это был Сокол! Он сказал мне! И полёт их окончился не по моей вине!

— Не твоей⁈ Ты вёл! — заревел чей-то пронзительный, яростный голосок.

— Серое Крыло обмануло его дитя! Ив! Рождённый Соколом, но обернувшийся волком! Он предал Сокола! Он знал, что мы идём! Ему сказала Така! Вы видели!

И это была правда. Теперь ни для кого не было секретом предательство Таки.

Вождь ощутил, как нутро скрутило, как сжалось всё внутри, и в следующий миг:

— Бу-э! — из него излилось.

Он дрожащей рукой вытер рот и постарался подняться. Ноги не держали, подкашивались. Он ухватился за жердь и, перебирая руками, распрямился, насколько мог. Тогда полог шалаша отодвинулся, и вошёл Такра.

Старик уже натянул самые красивые шкуры, покрытые множеством перьев. По всей длине на кожаных шнурках свисали разнообразные птичьи кости: черепа, крылья, хребты, лапы. Его лицо наполовину покрывала рыжая охра, глаза были подведены углём.

Кай-Хак не понимал почему, но чем плачевнее были обстоятельства, тем красочнее разодевался шаман. Отец говорил ему, что так он выпрашивал удачи у духов. Но сам Такра никогда прямо не отвечал.

— Зачем ты повёл их?.. — прохрипел Кай-Хак, стараясь сфокусировать взгляд на морщинистом лице.

Но прежде ответа, до того, как он рассмотрел Филина как следует, тот протянул к нему руку. Он держал в ней мех. И Кай-Хак знал, что было в этом мехе.

— Нет… не надо, — зашептал он, словно не замечая, что рука уже тянулась. Он ощутил, как внутри всё вопило, требовало! Это было сильнее желания женщины! Больше наслаждения от охоты!

Его рука ухватила мех, и колени подвели — он начал падать. Но Такра подхватил его подмышку и удержал.

— Не падай, Большое Крыло, ты нужен мне. Нужен соколам.

— Нет уже соколов. Нету…

— Как же? Есть, вон, снаружи ждут тебя. — Голос Такры стал мягким, вкрадчивым. Ему так хотелось поверить.

Но Кай-Хак всё пытался выдернуть пробку, ему вмиг стало плевать на соколов, на Такру, даже на Таку. Главное — выдернуть эту гиенью пробку!

— Дай помогу, — сказал шаман, и его руки легли на руки Кай-Хака. — Пойдём к очагу.

Вождь молча, послушно зашатался в сторону очага. Но глаза и не думали отрываться от меха. Как только они уселись, шаман не отдал ему мех. Он взял деревянную плашку и налил туда ягодной воды. Кай-Хак вцепился в неё, тщетно пытаясь контролировать дрожь в руках. Та расплёскивалась, делала грязные руки липкими и пахнущими гнилыми ягодами.

— Ха… ха! — возбуждённо выдыхал Кай-Хак, стоило ему ощутить, как жидкость прокатывалась по глотке, исчезала в глубине. — Ещё! Дай мне ещё!

— Как скажешь, Большое Крыло, — кивнул Такра, принимая плашку, но не спеша её наполнять. — Нам нужно уходить. Тебе нужно сказать соколам, что мы идём к Белой скале.

Вождь ощущал, как рот наполнялся слюной, при этом он сглотнул, ведь в горле казалось сухо. Его губы были немного раскрыты, грудь часто взрывалась от дыхания. И ему пришлось сделать усилие, чтобы смотреть на Такру, чтобы хоть как-то понимать, что он говорил.

— К Белой скале? Зачем?

— Нас предали. Мы так не оставим. Там будут другие соколы. Попросим помощи. Заберём своё. — Шаман говорил коротко, отрывисто, словно с ребёнком.

— Что там было? Почему они?..

Но Такра уже наполнил плашку и передал вождю, одновременно рассказывая, что там случилось. Но Вождь его и не слышал, ему хотелось только раствориться в сладости и терпкости ягодной воды.

— Тебе вести соколов к Белой скале. Теперь и тебе вести их на предателя, — Такра поклонился и вновь взял плашку. — Пойдём. Соколы ждут.

Он встал. Кай-Хак потянулся рукой к нему, к ягодной воде. Но тот уже зашагал наружу. Ему не оставалось ничего, кроме как последовать за ним.

— Что женщины говорят?.. — прошептал Такра, озираясь вокруг. Он тянул свои волокуши с шаманскими пожитками, теперь ему и скинуть их было не на кого. Большинство женщин вызывающе отстранились — замедлялись или ускорялись, уходили в стороны. Дети следовали их примеру.

Его ненавидели. Все те, кто только вчера почитали, теперь желали его смерти. Но трогать его не станут. Ведь вождь сказал. Да и духов гневить не стоило.

Скрепя сердце им пришлось отказаться от многого, добытого кровью и потом. Добро просто осталось лежать между тёмных кострищ на последней стоянке. Они взяли лишь лучшее, навалили на волокуши и ковыляли по долине. Их путь лежал к Белой скале, где встречались соколы.

— Не верят, что у скалы другие помогут. Прирежут и заберут всё, что есть. Духи отвернулись от нас, иные это углядят, — сказала кряжистая женщина по имени Инта.

Она была одной из старейших в стае. Даже старше Хары. И знала травы, умела лечить. Если бы не она, может, женщины уже перерезали бы гурьбой глотку шаману, даруя кровь великим духам. Но она была на его стороне. Он ценил это ровно так же, как охотник ценит копьё, пока то не сломается.

«Если Красные Клювы или Каменные Когти попадутся… С ними говорить не выйдет, — размышлял Такра, облизывая губы. — Главное — сесть у костра да ягодной воды подать. И меня примут. Потаюсь немного, подлижусь, да тамошний шаман со скалы сорвётся».

Такра даже не думал о спасении этой стаи. Её уже было не спасти. Одни женщины, дети да слабый вождь. Нет. Тут всё кончено. Но ему ещё нужно было время, чтобы найти себе новое прибежище. Выживать он умел. Это была уже третья стая. И он даже мог предположить, что сам являлся проклятьем для каждой. Но ему было плевать на проклятья.

— Сколько ягод собрали? — он скосил взгляд на травницу.

Та была невысокой, хромой. Её руки всегда были скрыты от глаз в рукавах, а ремни оборачивали локти, чтобы тянуть волокуши. Капюшон никогда не обнажал головы, Такра даже забыл, какого цвета её волосы. Но главное — её лицо прикрывала маска с изображением красноголовой птицы. И он знал, что скрывалось за этой маской. Бугристая безбровая жабья морда, изъеденная великим Чёрным Ртом. Тот же рот откусил ей нос, сожрал три пальца, иссушил левый глаз. Но она осталась жива. Чёрный Рот почти никогда не отпускал живых.

Его невольно передёрнуло, даже его. Шаман отвернулся. Вгляделся в изгиб реки. За ним ещё пять дней пути, и они придут к Белой скале.

Он обернулся, глянул на волокушу, набитую тёплыми шкурами, лучшей костью и камнем. Он немало выменял у мужчин, что три дня назад тёмным дымом улетали в небо. От скалы до волков будет шесть-семь дней без груза.

— Собрали много красных пальчиков. И колючих изнутри нашли, гроздья красных слёз — горьких и кислых.

Такра знал, что ему не подойдёт шиповник, рябина или калина, как и боярышник. Но барбарис, который она называла красным пальчиком, был как нельзя кстати. Он пробовал много раз, с разными ягодами, знал, в каких таилась жизнь, а какие умирали без дыма.

— Поговори с женщинами, я хочу все ягоды красных пальчиков. Шкур и кости дам.

— Нет, Такра, — покачала головой Инта.

— Что⁈ — у шамана аж дыхание перехватило. Что он только что услышал?

— Они знают, зачем тебе ягоды. Знают, что ты будешь делать ягодную воду. Думают, она забрала силу вождя и охотников. Ты ведь её не пил никогда, только им давал да менял на всё, что глазу приглянется.

— Гиенье дерьмо… — прорычал шаман. — Дам лучшие шкуры… а если не выдадут, духи не пустят их мужчин к великим Небесам.

— Не говори так, Такра, — Инта немножко нажала. — Не ты же вёл мужчин, а духи. Скажешь им, что духи не пустят к небу, так значит, всё же не было их там, ты вёл.

«Она права… Давить на них сейчас опасно. Но времени мало, нужно начинать заниматься водой. И ягодам срок невелик», — он ощущал, будто всё глубже и глубже увязал в болоте.

Да ещё и она…

Инта не боялась его. Она вообще ничего не боялась. Порой казалось, что внутри она уже мертва. Её не интересовали страсти, жар мужского тела, хорошая печень или красивый камень. И Такра даже не представлял, что заставляло её идти дальше. Жалкая женщина. И это внушало уважение.

— Они не дадут тебе ягод. Ты не сделаешь новой воды.

— Зачем ты мне это всё сказала?

— Потому что ты спросил, — она подняла голову, и он сквозь прорези в маске рассмотрел один из её глаз — слепой, серый. — Ночью этой, а может той, тебя навестят женщины.

И тут в её голосе показалась насмешка, нескрываемая.

— Инта! — бросил он, искривив морду.

— Духи и впрямь оставили нас. И тебя тоже.

И с тем она свернула правее и побрела сама по себе. А может, показала всем, что более не имеет дел с шаманом. Показала, что даже травница не желает говорить с ним.

Такра сглотнул, опустил глаза в землю и ощущал, как тряслись его колени. Он вновь чувствовал дыхание смерти на затылке. Точно как в тот день, на том плато.

— Это он… это всё из-за него, — шипел сквозь зубы шаман.

Но его никто не слышал.

И никто уже не слушал.

Такра почти не помнил, как дотащил волокушу до новой стоянки. Он всё время думал о другом: о том, что было, и что будет, о том, что ему делать дальше.

Плечи горели, кожаные ремни натёрли до мокрого мяса. Он давненько лично не таскал волокуши. А ведь добра у него скопилось больше, чем у любого иного. Ему было трудно расстаться со своим. Остальные этой его стороны не понимали, смотрели как на дурака, когда он едва не задыхался, таща груз.

Но теперь ему предстояло поставить шалаш на ночь. Самому, никто ему не поможет, к себе не впустит.

— Плевать… — всё шептал он.

Пока он ставил небольшой шалаш, он поглядывал в сторону женщин. В его голове только и повторялось:

«Ночью этой, а может той, тебя навестят женщины».

Сейчас они возились у кострищ, разводя огонь, растягивали шкуры и разбирали волокуши. Казалось, всё как обычно. Но нет, он видел и слышал: стало тише, менее хаотично, словно заранее выверенно. Они говорили между собой только шёпотом, чтобы он не услышал. А может, для того, чтобы нервничал. Даже дети замолкли, чуткие до атмосферы.

«Ждут ночи», — понял он.

И от этой мысли внутри стало холодно.

В небольшом, кривоватом шалаше пахло его собственным потом от старых шкур — новые он не трогал, — гнилыми ягодами, чей запах пропитал едва не каждую вещь, и сухими травами. Запахи, что раньше казались ему силой, дарующей власть, теперь казались душными и мёртвыми.

Он опустился у задней стенки, подтянул к себе мешок с пожитками и вытащил костяной кинжал с обсидиановым лезвием.

Кремень был тёмный и блестящий, иссиня-чёрный. Лучший камень. Острейший. Мужчина, у которого Такра выменял его, остался ещё в той пещере. Очередной вождь, коих он видел немерено по меркам иных.

Старик провёл пальцем по лезвию и тут же отдёрнул руку. На подушечке выступила кровь. Он облизнул палец и выудил мазь. Не готов был так глупо помереть.

— Плевать, — прошептал он.

Голос прозвучал жалко.

Шаман сел напротив входа. Полог висел неподвижно. Наверное, со стороны казалось странным, что он повесил шкуру. Очаг-то снаружи, шалашик совсем крохотный. И он чувствовал, как морозило поясницу и хребет.

— Плевать…

Ему всё время мерещилось, будто с той стороны кто-то стоял и дышал. Ждал, когда он заснёт. Прислушивался и искал подходящий момент.

— Ха… ха…

Снаружи потрескивали костры. Шептались женщины. Иногда плакал какой-то ребёнок. Где-то кашлял Кай-Хак — он знал этот кашель, хриплый, с мокрым бульканьем, и он почему-то раздражал Такру сильнее всего.

«Слабый и жалкий идиот… Тупой, неспособный убить мальчишку, пожранный духами живой воды, а всё равно вождь. А я? Я всегда говорил с духами. Я видел огонь внутри воды, они не просто так даровали мне его. Я открывал глаза мужчинам. И я вёл их. Я…»

Он не заметил, как до боли сжал рукоять.

— Духи вели, — прошептал он. — Духи. Не я.

Полог колыхнулся.

— Кто⁈ — вскочил Такра, выставив кинжал.

Но это был только ветер.

— Никого нет… нету… — он вновь уселся на шкуру. — Пойти к Кай-Хаку? Они туда не сунутся.

Но он знал, что тот сейчас в таком состоянии, что одно неверное слово — и он кинется на него. Нет. Ничего, скоро вода кончится.

— А что мне тогда делать?

Он не знал. Но ощущал, что обязательно найдёт решение. Всякий раз, когда жизнь его была на волоске, он выживал.

Он сглотнул и замер, держа кинжал. Сейчас всё, что он мог, — ждать, слушать, быть готовым. Придётся — он перережет глотки всем: женщинам, детям, вождю.

— Плевать…

Кто-то прошёл рядом с шалашом.

Он навострил уши.

Медленные шаги. Не тяжёлые, точно женские. Остановились.

Такре показалось, что он слышал дыхание.

— Кто там? — спросил он.

Ответа не последовало.

Он подался вперёд, встал на четвереньки, вытянул шею, пытаясь разглядеть что-то в щель полога. Снаружи уже было темно. Луны не было. Он ничего не видел.

И всё же решил припугнуть:

— Я слышу, — прошипел он. — Филин слышит даже мышь под снегом.

В ответ опять только тишина.

Потом где-то сбоку хрустнула ветка.

Такра резко повернулся, ударился плечом о жердь, едва не выронив кинжал. Сердце забилось так сильно, будто хотело выскочить через горло. Он ждал, что сейчас шкура взлетит, внутрь ворвутся тени, руки, зубы, каменные ножи. Они навалятся гурьбой. Не дадут даже крикнуть. Перережут горло и скажут, что так велели духи. Или вовсе ничего не скажут. Перед кем отчитываться?

Но никто не пришёл.

«Кто-то там точно был… я слышал», — говорил он сам себе.

Ночь тянулась бесконечно долго.

Порой он начинал клевать носом, но тут же вздрагивал и вскидывал голову. Ему постоянно мерещились шаги совсем рядом.

Под утро он уже не понимал, слышал ли всё это на самом деле.

А когда небо за пологом посерело, Такра всё ещё сидел с кинжалом в руке.

— Ха… ха… — дыхание паром вырывалось из его рта.

День был таким же, как и вчера. И от этого было так мерзко.

Он снова тянул гиенью волокушу. Ремни легли на старые ссадины, и он сжимал челюсти, чтобы не стонать. Нельзя было показывать слабость. Нельзя было дать им увидеть, как дрожали его ноги. И более всего — когда он стал таким?

— Плевать… — повторял он.

На новой стоянке, под вечер, он наконец взглянул как следует на женщин. Они и правда занимались обычными делами. На него не глядели. Может, им и впрямь плевать? Может, Инта решила поморочить ему голову?

«Может… я сам всё надумал?» — вдруг пришла мысль.

Эта мысль была сладкой, как первый глоток ягодной воды. И такой же опасной.

Он дошёл до шалаша Кай-Хака. У входа сидела Кара. Она взглянула на него, но не сказала ни слова.

— Мне нужен Большое Крыло, — сказал Такра, так было положено. Создавать вид, будто Кай-Хак и впрямь что-то значит.

Женщина молчала и глянула на него пустыми глазами. Её лицо было покрыто синяками. Тело, скорее всего, тоже. Кай-Хак был невыносим, когда вода покрывала его разум. Он трогал лишь Таку, словно она была живым духом. Остальных же будто вопреки — хуже последней мухи. Они ведь были забраны им. Принадлежали ему.

— Скажи Кай-Хаку.

Она отодвинула полог.

Изнутри ударил запах кислого пота, рвоты и перебродивших ягод. Кай-Хак лежал на боку, обхватив мех обеими руками, как ребёнок держит грудь матери. Губы у него были мокрыми, подбородок липким. Он что-то бормотал, но слов было не разобрать.

— Большое Крыло, — осторожно позвал Такра.

Кай-Хак открыл один глаз. Мутный и красный. В нём уже не было и следа от Большого Крыла, не было той властной величественности и горячей отваги. Там и человека-то едва было видно.

— Ещё… — прохрипел он.

— Потом. Сначала слушай. Женщины…

— Ещё! — Кай-Хак попытался подняться, но только ткнулся лицом в шкуру. — Дай!

Такра сжал зубы.

— Ты должен выйти к ним. Сказать, что духи…

— Дай, Филин… дай… — вождь заскулил. — Горло сухое. Всё сухое. Дай…

Такра смотрел на него, и внутри поднималась такая ярость, что пальцы сами легли на рукоять кинжала. Но вместо этого он достал небольшой мех из-за пояса.

— Пей, — бросил Такра, швырнув мех вождю.

Он нужен был Такре покорным, пусть и бесполезным. Такра был жив благодаря тому, что у него была эта вода. В противном случае Кай-Хак убил бы его ещё той ночью, не уберегли бы ни духи, ни люди. Да и женщины, скорее всего, уже говорили с ним. И раз Такра жив — вождь добро не дал.

«Но насколько у них хватит терпения? Способен ли такой вождь остановить женщин?» — думал Такра, глядя, как Кай-Хак впился в мех с жадностью зверя.

Кара у входа тоже смотрела.

Такра почувствовал этот взгляд и обернулся.

Она сразу отвернулась.

Но он успел увидеть.

Презрение.

«Это ведь я сделал его таким. Я сделал, — думал он, шагая к своей волокуше. — Вождь ничем не мог помочь мне. Что мне делать?»

Ночь пришла слишком быстро.

Но Такра подготовился к ней лучше, чем в прошлый раз.

Он подтащил к входу тяжёлый свёрток со шкурами, чтобы нельзя было ворваться сразу. Рядом положил посох, кинжал, короткий дротик с длинным остриём. В маленькой ямке тлел уголь. Дыма почти не было, но свет позволял видеть полог.

Он сидел, скрестив ноги, и рвал зубами сушёное мясо, запивая травяной водой. У него был запас, не было нужды ходить к женщинам за едой. Кинжал всегда лежал на коленях.

Этой ночью ему было уже не так страшно, и не потому, что опасность ушла. Нет. Просто он к ней привыкал, да и, смотря вокруг, не видел угрозы.

«Не придут, — думал он. — Они женщины. Могут только шипеть. Скалить зубы могут. Но без мужчины не решатся. Инта их не поведёт — ей всё равно, они о своей тушке заботятся. Да и я Филин! Я слышу духов! Куда там женщинам!»

Он даже позволил себе выдохнуть. И даже решился лечь. Не полностью, лишь боком, так, чтобы рука всё ещё держала кинжал, и он был готов вскочить в нужный момент. А глаза предательски болели, казалось, веки набились песком, и он тянул их вниз. Так хотелось спать.

И вновь — шорох снаружи.

Такра открыл глаза. Схватил кинжал крепче.

Полог был неподвижен.

Он лежал, не дыша.

И вновь шорох. Теперь сбоку, совсем близко. Затем шёпот, совсем тихий. Слов не разобрать, можно было легко спутать с шумом ветра.

«Это жуки копошатся. И ветер шумит», — думал он, едва разбирая собственные мысли сквозь бой сердца.

Но его уже начал опутывать страх, как паук опутывает муху. Виток за витком нить покрывала тело, связывала.

Такра медленно сел.

— Я слышу вас.

Шёпот вдруг оборвался.

Старик сглотнул. Горло пересохло.

— Уходите. Духи рядом со мной.

Тишина.

И тут он вдруг сорвался:

— Уходите! — уже громче сказал он. — Я прокляну! Ваши дети родятся без глаз! Ваши мужчины не найдут тропу к Небесам!

Тишина.

— Прочь!

И вновь только тишина.

Он стоял, тяжело дыша, с кинжалом в одной руке и посохом в другой. Ждал чего-то, нового шёпота. Но больше ничего не было. Только ветер, треск костров, звук сонных вдохов.

Этой ночью он уже не пытался лечь.

Этим днём он уже едва шёл. Волокуша стала куда тяжелее. Хотя вещей в ней было столько же, сколько и вчера. Даже немного меньше.

Плоть не желала ему подчиняться, помогать. Плечи слабели, то и дело прижимались к шее, ноги заплетались, спина ныла, иной раз резко начинала болеть, стихала. Несколько раз он спотыкался и падал на колени. Никто не помог. Ещё бы.

— Плевать… мне плевать…

Один раз рядом прошла девочка лет семи. Посмотрела на него с любопытством.

Такра оскалился.

Девочка убежала.

Он поднялся, снова впрягся в ремни.

«Я этого не заслужил, — думал он, глядя в землю. — Не заслужил. Я просто хотел жить. Все хотят. Мужчины хотели женщин. Женщины хотели мяса. Кай-Хак хотел силы. Я дал каждому то, что он хотел. Разве это вина? Разве плохо знать, куда дуть, чтобы огонь горел?»

Под ногу подвернулся «живой камень», и он едва не рухнул.

— Гиенья кость… — выругался он.

Он сжал ремни, потянул.

«Я не убивал их. Не моя рука держала копья волков. Не моя. Я только сказал. Только показал тропу. А разве тропа виновата, что по ней идут глупцы?» — Он не понимал, почему всё так.

Но где-то глубоко, там, куда он не любил заглядывать, шевельнулась другая мысль.

Он видел их лица перед уходом. Возбуждённые, злые, жадные. Он сам раздувал этот огонь. Сам говорил о крови, добыче, молодой плоти. Сам поил их водой, от которой кровь становилась горячей, а разум лёгким.

И теперь они не шли с ним. Только женщины, что не увидят тех лиц. И дети их больше не увидят. Никогда.

— Нет, — прошептал он. — Нет.

Сзади кто-то сказал:

— Что?

Такра резко обернулся.

Женщина с вязанкой хвороста смотрела на него.

— Ничего, — прорычал он.

Она пожала плечами и пошла дальше.

Вот опять! Будто ничего они не задумали! Словно не желали убить его!

— Вы меня не обманете, — рычал он ей вслед.

А может, ему и впрямь показалось?

Новая ночь была хуже прежних.

Такра сидел у задней стенки, сжимая кинжал обеими руками. Глаза слипались. Голова падала на грудь, но он снова и снова вскидывался, моргал, облизывал сухие губы.

Уголь в чаше почти умер. Темнота густела. Полог казался ему пастью, готовой вот-вот раскрыться и заглотить его целиком.

— Не спать, — шептал Такра. — Не спать. Филин видит ночью. Филин не спит ночью.

Но Филин был стар. А человек внутри Филина был ещё старше.

Голова снова клюнула.

— Ха! Ах! — раскрыл он глаза.

Он очнулся, когда кинжал едва не выпал из рук.

Прислушался — снаружи было тихо.

«Не придут. Не сегодня», — подумал он.

Наверное, он не мог подумать о чём-то ином. Ему так хотелось спать. Он готов был даже поверить в то, что не было никакого Ива, не вёл он никого. Все живы. Он может спокойно спать.

И он закрыл глаза всего на миг.

Лишь на сраный миг.

И провалился.

Сон был мутный, тяжёлый. Ему снились плато, крики мужчин, жёлтые волчьи глаза в темноте. Снился Ив. Не человек уже, а странный волк с серой шерстью и с лицом старика. Он стоял на скале и смотрел сверху вниз. На его волчьей спине расправились серые крылья, а на голове красовались ветвистые оленьи рога.

— А-а-а-ах! — разнёсся крик, истошный, женский.

Такра распахнул глаза.

— Ха! — выдохнул он.

Крик был настоящий, вовсе не сон! И он был недалеко!

Он даже не успел понять, где находился. Только увидел, как полог взметнулся внутрь, как в шалаш ворвалась тёмная фигура, как двинулось каменное лезвие.

Женщина летела на него с рёвом:

— Ха-а-а! Филин!

Такра дёрнулся, вскинул руку. Всё произошло само. Её нож двинулся к нему, он ухватил его рукой и дёрнул, обломив. А его кинжал, в другой руке, пошёл вперёд, снизу вверх. Он почувствовал, как лезвие вошло во что-то мягкое и горячее. Женщина захлебнулась криком. Её лицо оказалось совсем близко. Открытый рот. Зубы. И челюсть, за подбородком которой торчала рукоять.

— Ха-я-а! — Такра заорал и толкнул её всем телом.

Она завалилась набок, ударилась о жердь, заскребла ногами по земле.

И тут раздался шум снаружи.

— Напали! Копья! — кричал кто-то.

И тогда над стоянкой прокатилось:

— Ау-у-у-у!

Волчий вой. Но звучал он из человеческой глотки.