Глава 30. Это не любовь

Мир останавливается

Буквально

Звуки исчезают первыми. Тяжелое дыхание Аркадия-старшего рядом со мной перестает существовать. Даже мое собственное сердце, кажется, замирает и больше не бьется

Запахи исчезают следом. Горьковатый аромат лекарств, исходящий от старика, мой цветочный парфюм — всё это проваливается в небытие

В голове образуется чистый и звенящий вакуум.

Я не дышу и смотрю только на Демьяна. На его лицо. Остальное — декорации из дорогого дерева, бордового бархата и золотого тиснения. Гостиная расплывается, теряет очертания, превращается в мутные пятна

Меня будто оглушили огромным железным молотом

В меня был влюблен главный подонок нашей школы. Тот, кто планомерно изощренно уничтожал меня.

Тот, кто натравливал на меня одноклассников

 Тот, кто смеялся, когда я плакала. Тот, кто давал мне пощечины и плевал в лицо.

Тот, кто превратил мой нежный возраст, когда я сама должна была влюбляться, мечтать, писать дурацкие стихи и краснеть от случайных взглядов, в чистый, концентрированный, беспросветный ужас

Он был влюблен

В меня

Кровь отливает от лица. Ледяная волна слабости обрушивается на меня. Она заливает шею, щеки, лоб. Кончики пальцев немеют.

Ноги становятся ватными, руки перестают слушаться. В глазах начинает темнеть: по краям, медленно, неумолимо расползается тьма

Я чувствую, как понемногу заваливаюсь на мягкую спинку дивана. Мне плохо. Я реально не дышу

Тело больше не мое. Я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Только смотрю перед собой и вижу, как ухмылка Демьяна медленно сползает с его лица, уступая место недоумению

— Ой, ну перестань, — недовольно вещает он, и его голос доносится до меня словно сквозь толстый слой ваты. — Ты уже переигрываешь. Я, конечно, понимаю, что ты любишь драму, но..

Я не переигрываю

Обморок затягивает меня глубже. Темнота подступает со всех сторон холодная и пустая. Там, в этой темноте, нет ни Демьяна, ни его отца, ни этого чудовищного осознания: Демьян из-за любви втаптывал меня в грязь

Голос Аркадия-старшего звучит прямо надо мной, глухой и встревоженный:

— Дорогуша? Дорогуша, только не говори, что тебя внезапно инфаркт схватил. Мы же договаривались! Первым ухожу я на то свет!

— Да придуривается она, пап, — хмыкает Демьян где-то сбоку

И мне от его слов становится горько и обидно. Человек дорос до сорока шести лет и до сих пор не научился чувствовать других людей. Не научился видеть, когда кому-то по-настоящему плохо

Или не хотел учиться

И вот, когда я уже готова нырнуть в темную бездну забытья, когда последние искры света гаснут перед глазами, раздается громкий, пронзительный голос Алёны:

— Что за чёрт?! Она в обмороке! Отойдите!

Топот быстрых шагов по паркету. Я чувствую на своем лице холодные, тонкие пальцы. Ее руки пахнут чем-то цитрусовым и свежим

Она похлопывает меня по щеке. Легонько, но настойчиво

— Эй! Очнись! — требует она. — Довели они тебя, да? Тут одного вряд ли можно вынести, а тут сразу двое!

А потом мой нос пробивает острый, едкий запах. Какие-то травы, смола, что-то терпкое и резкое, от чего я мгновенно дергаюсь и делаю судорожный вдох. В горло врывается воздух, и вместе с ним возвращается реальность

Мир обретает очертания. Сначала мутные, размытые, как акварель на мокрой бумаге. Я вижу над собой лицо Алёны: ее серые глаза, короткие светлые волосы, нахмуренные брови

Это какая-то шутка Вселенной. У злобного Демьяна и равнодушной Даши родилась добрая девочка

— Воды, блин, принесите! — зло рявкает она, не оборачиваясь

Ее лицо наклоняется ближе ко мне. Черты обретают четкость: тонкий нос с едва заметной горбинкой, пухлые губы без помады, бледная кожа с легким румянцем на скулах. Она встревожена.

— Так она что, правда в обморок грохнулась? — раздается удивленный и растерянный голос Демьяна

Я слышу его тяжелые шаги. Краем глаза вижу, как его высокая фигура приближается к дивану. Он останавливается в нескольких шагах, и я чувствую его взгляд на своем лице

— Нет, пап, понарошку, — возмущенно вздыхает Алёна, не оборачиваясь. — Как ты себе это представляешь вообще?

Размытая тень Демьяна пожимает плечами.

— Ну, не знаю. Может быть, она решила опять меня впечатлить?

— Зачем? — Алёна наконец поворачивает к нему голову. В ее голосе звучит искреннее недоумение

— Не знаю. Девочки же любят так поступать, разве нет?

— Пап, ты совсем дурак? — Алёна снова смотрит на меня. Ее прохладная ладонь ложится мне на лоб. — Она же вся белая была и даже не дышала!

В гостиную бесшумно входит служанка. Молодая, тихая, в скромном черном платье с белым воротничком. Темные волосы собраны в аккуратный пучок на затылке. В руках у нее поднос с высоким стаканом воды. Вода прозрачная, с пузырьками воздуха на стенках

Она протягивает стакан Алёне, не глядя ни на кого, и тихо, почти шепотом, говорит:

— Мы накрыли на стол. Можем приступать к ужину

Алёна забирает стакан. Служанка так же бесшумно исчезает, будто ее и не было

Я принимаю стакан из рук Алёны. Пальцы дрожат, и она помогает мне. Поддерживает донышко, направляет к моим губам. Вода холодная, обжигает пересохшее горло. Я делаю несколько глотков, чувствуя, как жизнь по капле возвращается в тело

Аркадий-старший рядом напряженно выдыхает.

— Не инфаркт же? — спрашивает он и смотрит на меня своими мутными, но сейчас удивительно ясными глазами

Я поворачиваю к нему лицо. Каждое движение дается с трудом, будто я плыву сквозь густой кисель

— Нет, — шепчу я. Голос чужой, сиплый. — Не инфаркт

— Это хорошо, — он хмурится, и глубокие морщины на его лбу становятся еще глубже. — Ты же помнишь, мы договорились, что если кто и отдаст Богу душу, то это буду я. Даже если понарошку

Затем он энергично, насколько позволяет его дряхлое тело, встает с дивана. Суставы хрустят, он морщится, но не подает вида. Одергивает полы твидового пиджака, поправляет галстук и фыркает:

— Ну, раз это не инфаркт, то мы можем идти ужинать. Я голоден. И садовники меня утомили. И ты меня утомила, Мариша, со своими обмороками. Выгнать бы вас всех и отдохнуть

Он шаркающей походкой направляется к выходу из гостиной, и я провожаю его взглядом. Его спина, обтянутая серой шерстью, прямая, гордая. Он не позволяет себе сгорбиться даже сейчас, на пороге смерти

Я медленно перевожу взгляд на Демьяна

Он стоит в нескольких шагах от дивана. Лицо напряженное и опять злое

Он прищуривается на меня. И как-то неловко, резко прячет руки в карманы брюк, будто не знает, куда их деть

Я качаю головой.

— Это было что угодно, — шепчу я, и мой голос срывается. — Но не любовь

Демьян молчит

— Нет, — я качаю головой снова, сильнее. — Не любовь.

Он продолжает смотреть на меня. Его челюсти сжаты, желваки играют на скулах. Я вижу, как дергается жилка на его шее над тугим воротником белой рубашки

И теперь я точно знаю. Я ничего не хочу иметь общего с Демьяном Соколовым. Ничего

Пусть этот ужин закончится. Пусть я верну своего сына. И на этом всё

Видеть его не желаю. Слышать его не желаю. Знать его не желаю.

Я могла принять его тычки и плевки из-за неприязни. Могла бы понять, что ему инстинкты диктовали правила: сильный убивает слабого, но… издеваться над человеком из-за любви?

— Ты просто всегда была… — он подходит к дивану и наклоняется ко мне. Говорит едва слышно, — тупой.