Глава 43

Ночью мне не спалось. Ворочалась с боку на бок, пытаясь избавить от мыслей, что навязчиво лезли в голову. Бывает такое – вот вроде ничего конкретного или пугающего, когда думается сразу обо всем. Просто этого всего для одной головы явно в избытке. И всё это мешает настроиться на сон.

Олеся пробыла в доме брата часа полтора и общалась она по большей части со мной. К брату ее мы, разве что, заглядывали, чтобы убедиться, что с ним все в порядке.

Чувствовал себя Крутов сносно, но как только сестра ушла, так сразу же у него снова поднялась температура. Пришлось мне напичкать его лекарствами, напоить клюквенным морсом и уложить спать.

Сама же я до вечера коротала время в своей комнате, пока Крутов не проснулся, и не пришлось снова сбивать температуру.

Я хотела побыть с ним в гостиной, пока ему не станет легче, но он меня прогнал, заявив, что умирать не собирается, и что я ему не сиделка. Так и сказал: «Тебе что, нечем больше заняться, кроме как пялиться не меня с сочувствием?» После таких слов уже я разозлилась и пожелала ему спокойной ночи.

Но душа-то моя была не на месте. Почему-то я волновалась. Крутов явно чувствовал себя дерьмово, но при мне старался держать лицо. И горло у него дико болело, судя по тому, с каким трудом он сглатывал. Никакие рассасывающие таблетки с анестетиками не помогали. Есть он отказывался, соглашался только на теплый морс и чай с медом.

Когда я устала ворочаться в кровати, решила спуститься на кухню и что-нибудь зажевать. Заодно и проверить, как там больной…

Каково же было мое удивление, когда Крутова в гостиной не обнаружила. И нашла я его в кухне, сидящего за столом с совершенно несчастным видом.

– Чего тебе, блондинка? – окинул он меня хмурым взглядом, не меняя позы и продолжая подпирать рукой голову.

– Чем заслужила?

– Что именно?

– Стать опять блондинкой? – не сдержала я гримасы.

– Ты… слишком навязчивая, – буркнул Крутов и приглушенно застонал.

Но жалко мне его не было. Он опять сел на своего конька и хамит мне даже в таком состоянии.

– Не пробовал срывать свое отвратительное настроение на ком-нибудь другом? – демонстративно прошагала я мимо него к холодильнику.

– А ты тут еще кого-то видишь?

– Ну не на ком, так на чем-то. Да хоть на своей подушке…

Я распахнула холодильник и достала оттуда бутылку кефира и слойку с повидлом. Отличный перекусон для ночи! Мало калорий и довольно сытно. А еще вкусно.

– И ты собираешься тут есть?! – в голосе Крутова звучало столько возмущения.

– Собираюсь. Кухня для того и предназначена…

– А ничего, что я тоже тут?

– А тебе тут делать нечего. Ночь… Марш в постель, больной! – фыркнула я, не глядя на него? И распечатала булочку.

М-м-м!.. Какая же она вкусная! Не сдержалась и от удовольствия прикрыла глаза. И тут же булочка исчезла из моих рук. Ее забрал Крутов и сразу же вгрызся в нее зубами. Ну и нахал! – смотрела я во все глаза на жующего мужчину. Но уже через секунду мне стало его почти нестерпимо жалко, когда прожевав, он сглотнул и схватился за горло с новым стоном.

– Сильно болит? – сочувственно проговорила я.

– Адски, – признался он.

– Сделаю тебе полоскание…

Содовый раствор, конечно, не притуплял особенно боль, но я верила, что он способствует нарывам созреть быстрее, как и прорваться. И мне, правда, жалко было Крутова, несмотря на всю его вредность. Болеть ангиной врагу не пожелаешь, если сам хоть раз ею болел.

Поразмыслив, я решила не есть при нем. Ограничилась стаканом кефира. И поскольку он продолжал сидеть за столом, то и я никуда не пошла, прихлебывая мелкими глотками кефир и поглядывая на хмурого Крутого. Он же о чем-то думал, и мне даже в какой-то момент показалось, что про меня он забыл.

– С детства ненавижу болеть, – вдруг заговорил он. – Да и я не помню, когда последний раз такое случалось, – посмотрел на меня.

Мне вдруг стало страшно от той скорби, что прочитала в его глазах. Неприкрытая и такая откровенная… Я как будто увидела зияющую и кровоточащую рану. И горло сжал спазм – даже если бы хотела что-то сказать, не смогла.

– В детстве я болел часто, и никогда матери не было рядом. Иногда отец заходил ко мне в комнату, но он и дома-то редко бывал…

Крутов говорил медленно, и голос его звучал, словно шел из прошлого. Он не смотрел на меня, но я не сомневалась, что рассказывает всё это он мне.

– Мне было около пяти или чуть меньше, когда заразился каким-то вирусом. Помню, температура не сбивалась неделю, а может и больше. Два раза в день сиделка колола мне дико болезненные уколы. Сил терпеть температуру и боль не было. И я часто плакал от бессилия…

Я представила того мальчика, и сама чуть не расплакалась, так жалко стало его.

– Однажды вечером ко мне зашла мать. Она была красивая до боли в глазах. Пахло от нее духами… – поморщился, как будто уловил тот запах. – Она собиралась на вечеринку. Я тогда расплакался еще сильнее и попросил ее не уходить. И знаешь, что она мне сказала?

– Что? – прохрипела я, голос куда-то делся.

– Ты ноешь хуже, чем девчонка. Из тебя никогда не вырастет настоящий мужчина…

Как?! Как может сказать такое пятилетнему ребенку мать? Да еще и больному ребенку.

– С тех пор я больше не плакал. И не позволял себе хотеть, чтобы возле моей кровати, когда болею, кто-то сидел. Хоть отец и нанимал всегда сиделок… Потом матери не стало, да и я болеть стал реже. А когда появилась Виола, я уже повзрослел, – губы Крутова тронула улыбка.

– Виола?..

– Мать Олеси. Она… заботливая, даже порой чересчур, – усмехнулся он, и я поняла, что к мачехе своей он испытывает что-то похожее на любовь, пусть и сам этому активно сопротивляется.

Возможно, появись Виола немного раньше, из него не вырос бы настолько черствый женоненавистник. Что-то мне подсказывало, что при всей своей импульсивности мать Олеси очень хороший человек. И многое дочка унаследовала именно от нее.

– Я тебе напоминаю тех сиделок, которых ты терпеть не можешь с детства? – осенило меня.

Крутов молчал, а потом повернулся ко мне и сказал то, от чего у меня буквально задрожали коленки.

– Ты мне напоминаешь мать, когда я еще хотел, чтобы она была рядом.

– Я… я на нее похожа?

– Нет, вы совершенно разные. Мать была… блондинкой, – усмехнулся он, но как-то грустно. – Наверное, я бы хотел, чтобы похожей она была на тебя.

Вот тут мне совсем стало дурно от усиленного сердцебиения. Аж кровь прилила к ушам и отчаянно в них пульсировала.

Я понимала, что Крутов сейчас мне в чем-то признался. В том, что никакая я не блондинка в его представлении, и называет он меня так из вредности? Что на самом деле он считает меня намного лучше, чем показывает? В чём же? – хотелось крикнуть мне, но разве я бы посмела. Вместо этого я встала и приблизилась к нему. Я просто хотела потрогать его лоб, чтобы убедиться, что температура не слишком высокая. Но он перехватил мою руку и сжал ее в своей.

– Всё со мной будет в порядке, блондинка, – улыбался он, глядя на меня снизу-вверх. – Иди спать и не трясись надо мной как мать над малым дитя, – выпустил он мою руку, развернул меня за талию и подтолкнул к двери.

Впервые слово «блондинка» из его уст не резануло мой слух. И я поняла, что называть он может меня как хочет, лишь бы не думал так обо мне.