Глава 17

Его память обрывалась на полуслове.

Не было больше ни криков воинов, ни лязга сбруи, ни тяжёлого стука копыт по выжженой земле. Не было даже той острой, режущей боли, что раздирала грудь в Диких Землях. Осталось только ощущение падения. Медленного, вязкого, бездонного. Словно он проваливался сквозь толщу воды, не чувствуя дна, не видя поверхности. Туман сгущался, заполнял лёгкие, проникал в кости, вытеснял последнее, что в нём ещё теплилось.

Магия уходила. Не вспыхивая, не сопротивляясь, она просто развеивалась, как дым на ветру. Там, где раньше бился внутренний огонь, где жила драконья суть, зияла дыра. Холодная, чистая, беспощадная. Та тварь-пожирательница оставила кое-что пострашнее шрамов, которые не пугали Игнатиса — она оставила пустоту. И эта пустота высасывала его изнутри, тянула в небытие, шептала, что бороться бессмысленно.

Игнатис не помнил, как его несли. Не помнил лиц, склонившихся над ним. Помнил только одно. Как тьма становилась плотнее. Она обнимала его, как старый знакомый, предлагала покой. Сдаться. Закрыть глаза. Перестать чувствовать.

Боль ушла. Страх ушёл. Даже имя своё он на мгновение забыл.

Осталось лишь тихое, ровное биение где-то в глубине, отдававшееся в нём как эхом в заброшенном колодце.

А потом зазвучал женский голос:

— Красное с красным… жёлтое с жёлтым… держитесь… вы справитесь… Он пробился сквозь пелену не сразу. Сначала это был едва уловимый шёпот, скользнувший по краю сознания. Затем голос зазвучал чётче. Знакомый голос. Женский. Мягкий, но с той самой стальной жилой, что он уже начал узнавать безошибочно. Вместе с голосом вернулась и боль. Резкая, жгучая, по-земному жестокая, но Игнатис не стал её отталкивать. Напротив, он ухватился за неё, как тонущий хватается за соломинку. Боль означала жизнь. Боль означала, что тело ещё помнит, как кричать, как сопротивляться, как жить.

Он пытался открыть глаза, но веки казались свинцовыми. Пальцы не слушались. Губы шевелились, но звук не рождался. Сознание вновь поплыло, но теперь это был не бездонный провал, а тяжёлый, липкий сон — полный обрывков, теней, ощущения чужих рук, что копошились в его теле, вырезая, сшивая, очищая.

Он не боялся. Странное дело — он не боялся.

В бреду его пальцы, холодные и непослушные, вдруг нашли опору. Тёплое, живое запястье. Он сжал его — не сильно, но крепко, словно якорь, удерживающий корабль в шторм.

— … тихое место… — пробормотал он, и слова вырвались сами, сиплые, неразборчивые. — Безопасно… ты… Драконья часть, дремавшая в его сердце, отозвалась на прикосновение. Игнатис был слишком слаб, чтобы перевоплотиться полностью, но драконья суть брала своё. Она проступила медленно, болезненно, но верно — тёмные, прочные пластины, пробивающиеся сквозь иссечённую кожу на предплечье. Тело, лишённое магии, пыталось выжить иным путём. Драконья природа, древняя и упрямая, брала на себя то, что не могли сделать обычные заклинания. Она заживляла. Защищала. Врастала в раны, как корни в каменистую почву.

Игнатис чувствовал это — странное, тяжёлое тепло, расползающееся по руке, пульсирующее в такт его замедленному сердцебиению. Чешуя холодила кожу, но под ней горела жизнь.

Он держался за тонкую, хрупкую руку своей целительницы. За её голос. За эту странную, немую силу, что не пыталась воскресить магию, а просто… возвращала его сюда. В этот мир. В это тело. В это мгновение.

Сознание погрузилось в сон — не в забвение, а в отдых. Тяжёлый, но необходимый. Как после долгого марша. Как после битвы, когда меч выпадает из рук, и остаётся только дышать.

Позже он проснулся от боли.

Не от той, что рвёт изнутри. Не от той, что выжигает нервы. А от простой, знакомой, тянущей боли — той, что сопровождает заживление, когда мышцы стягиваются, когда кожа начинает срастаться, когда тело вспоминает, как быть целым.

Игнатис лежал неподвижно. Делал маленькие, осторожные вдохи. Прислушивался к себе.

Пустоты не было.

Той ледяной, всепоглощающей дыры, что высосала из него все силы, больше не существовало. На её месте теперь были рубцы. Тугие, непривычные, но живые. Он провёл взглядом по своей руке. Там, где лезвие скальпеля прошлось по телу, прорезав мёртвое и отравленное, теперь блестела чешуя. Она поблёскивала лишь островками, вросшими в края ран, как заплатки из тёмной брони.

Он был жив.

Мысль пришла не как откровение, а как факт. Он не мог с этим поспорить.

Игнатис медленно повернул голову. Шейные мышцы заныли, но он не обратил внимания.

В кресле рядом с его постелью, согнувшись, опершись локтем на свои колени, дремала она.

Анжелика.

Голова её склонилась набок, упираясь в плечо. Ресницы — длинные, тёмные — отбрасывали мягкие тени на бледные, измождённые щёки. Под глазами залегла синевато-чёрная усталость. Губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, но глубокое — сон того, кто долго не смыкал глаз. Её рука, которую он сжимал в бреду, теперь лежала на краю одеяла: пальцы слегка согнуты, но ладонь раскрыта, словно она всё ещё ждала его прикосновения.

Он смотрел на неё.

В голове Игнатиса бился вопрос, ответа на который он не мог найти.

Зачем?

Анжелика не была его подданной. Не была целительницей. Не владела ни единым заклинанием. Она могла остаться в стороне. Могла сослаться на контракт, на отсутствие прав, на чуждость этого мира. Могла уйти, пока он умирал, и никто бы её не осудил.

Но она осталась.

Она резала его плоть, сшивала, выжигала яд, шептала слова в его небытие, держала за руку, пока его тело пыталось собрать себя по частям. Она спасала его. Хотя он грозился отправить её в Дикие Земли.

Игнатис сглотнул. Горло пересохло, но он не позвал слуг. Не хотел нарушать тишину. Не хотел, чтобы она проснулась от его голоса.

Он просто смотрел.

На её волосы — светлые, выбившиеся из причёски, рассыпавшиеся по плечам. На тонкие запястья, где виднелись следы чернил и, кажется, ожог от кипятка. На её грудь, что мерно поднималась и опускалась, на пальцы, ловкие, аккуратные, которые ночью спасали его жизнь.

Почему?

Вопрос не был риторическим. Он требовал ответа. Но Игнатис не знал, где его искать.

Он помнил её голос в бреду. Помнил, как она звала его. Не как своего господина, но как важного для себя человека. Как того, кто должен вернуться. К детям. К дому.

К ней?

Нет. Он не позволял себе думать об этом. Не сейчас. Не когда его тело ещё пахло спиртом, огнём и кровью. Не когда он даже не мог подняться без посторонней помощи.

Но где-то глубоко, под слоями брони, под чешуёй, под годами привычки держать дистанцию, шевельнулось что-то тёплое.

Игнатис медленно, с трудом, приподнял руку — ту, где чешуя вросла в кожу. Пальцы дрожали, но он довёл их до края одеяла, едва коснувшись её запястья.

Кожа была тёплой и живой.

Он убрал руку, прежде чем она почувствовала.

Генерал, не понимая себя, закрыл глаза.

Он был жив, и, раз так, он должен был вернуться к своим обязанностям… Но его мысли занимала только тишина. Впервые за долгие годы генерал Вальтар не думал о долге, о границах, о советах и войнах. Он думал о том, как тихо дышит женщина в кресле у его кровати. И о том, что он обязательно найдёт ответ на свой вопрос. Когда станет сильнее и когда мир вокруг перестанет качаться, как на волнах.

Пока он просто лежал. Слушал. И в этой тишине, наполненной лишь её дыханием и гулом заживающих ран, ему было… спокойно.

И это пугало его больше, чем любая тварь из Диких Земель. Он не смел чувствовать спокойства ни с кем, кого встречал на своём пути. Не мог позволить себе проявить сердечную слабость, а ведь привязанность — это та самая слабость!

Это его будущая погибель? Или… начало чего-то, чему он ещё не знал названия?