Глава 22

Зал наполнился звуками струн и флейт. Хрусталь звенел, паркет скользил под подошвами, а воздух стал густым от дыхания и шёпота. Игнатис вёл танец с Весперой. Его движения были точными, выверенными, но Анжелика видела, как он избегает резких поворотов, как его левая рука остаётся чуть выше обычного, чтобы не тревожить заживающие раны. Затем он сменил партнёршу на Лиру. Улыбка на его лице не достигала глаз, это была лишь маска. Необходимая и тяжёлая.

Анжелика стояла у неприметной дверцы для слуг, в тени, где свет люстр не достигал её лица. Она наблюдала, как дамы кружатся, как обмениваются взглядами, как их пальцы сжимают веера, как их смех звучит слишком звонко, слишком расчётливо.

Она чувствовала себя призраком. Присутствующей, но невидимой. Нужной, но нежеланной.

После третьего танца разгорячённые гости переместились в сад. Вечерний воздух был прохладным, пах влажной землёй, мятой и едва уловимым дымом от далёких костров. На низких столиках расставили бокалы с вином, тарелки с засахаренными фруктами, вазы с ночными цветами. Дамы устроились на бархатных скамьях, продолжая разговор, который теперь стал тише, но острее.

Анжелика увела близнецов к дальней аллее, где свет разбивался о листву деревьев — детям тоже нужно было передохнуть. Лина чудом сдерживала слёзы, будучи при этом чудо какой хорошенькой в своём персиково-пламенном платьице. У Кая ходили желваки, как у отца, когда тот гневался. Она рассказывала им истории о далёких странах, о городах без магии, о реках, которые не поют, а просто текут, чтобы отвлечь от напряжённой атмосферы взрослого мира. И всё же любопытство не давало ей покоя… Отлучившись на несколько минут, сославшись на то, что ей нужно глотнуть воды, Анжелика подкралась ближе к прибывшим дамам.

Голоса ряженых аристократок шуршали как листва: кажется, они годами учились ядовито шептать так, чтобы слышали все, и смеяться так, чтобы смех звучал искренним.

— Игнатис слишком щедр на милость, — пробормотала Веспера, размешивая сахар в фарфоровой чашке. — Пригревает безродную. Это тревожит старые дома.

Лира театрально вздохнула.

— Они шепчут, что она лечила его… иглами и нитками. Как портниха штопает плащ. Как вульгарно!

Мирель наклонилась ближе, снижая голос до интимного рокота.

— И всё же он держит её рядом. Отдаёт ей детей. Отдаёт ей благодарность. Остаётся лишь гадать, благодарность ли единственная монета, что ходит между ними.

Анжелика отвернулась к окну. Дождь размывал контуры сада, превращая деревья в тёмные силуэты. Она понимала, что происходит. Это не была личная ненависть. Это был механизм статуса, перемалывающий тех, кто не вписывался в шестерни, в пыль. Они боялись её не потому, что она была сильна. Они боялись её потому, что она была иной.

Потому что Игнатис выбрал её. Потому что её руки сделали то, где их заклинания оказались бессильны.

Она сжала пальцы, чувствуя, как ногти врезаются в ладони, но не разжимала их. Боль была тем, что позволяло ей понять, где она и кто она сейчас. Анжелика вернулась к детям, но дальше разговор не шёл: она бестолково гладила Лину по раскрасневшимся щекам, усадила Кая на коленки и бездумно ерошила его и без того непокорный затылок. Близнецы замёрзли и хотели есть. Когда Анжелика тенью проскользнула с ними к замку, прибывшие гостьи посчитали, что им тоже хочется вернуться в тепло и припасть к званому ужину.

Вечер опустился на зал тяжёлым полотном. Длинный обеденный стол сиял под факельными язычками пламени. Разумеется, Игнатис сидел во главе стола. Дамы расположились по бокам, обмениваясь кусочками запечённой дичи и пряным вином. Близнецов устроили по другую сторону стола, как и верного утомлённого Феликса.

Анжелика стояла за их спинами у стены, следя, чтобы тарелки близнецов наполнялись вовремя, чтобы вода в графинах не заканчивалась. Она чувствовала вес каждого взгляда, каждое изменение позы, каждую тщательно выверенную паузу в беседе, созданную именно для того, чтобы исключить её из круга. Когда основное блюдо убрали, Веспера промокнула губы салфеткой.

— Возможно, теперь мы сможем говорить свободно, Игнатис. Без… помех.

Лира подхватила, не поднимая глаз.

— Домашние выполнили свой долг. Пусть отдохнут. Нам предстоит обсудить вопросы границы и деликатные союзы, требующие тишины.

Челюсть Игнатиса напряглась почти незаметно. Он не посмотрел на Анжелику. Не мог сделать это незаметно. Без того, чтобы дать им новый повод для шёпота. Он коротко кивнул.

— Можете удаляться. Официальная часть вечера для прислуги завершена.

Это не было обращено лично к ней. Это был указ. Анжелика слегка склонила голову — жест, отточенный до автоматизма, и шагнула в тень коридора. Тяжёлые двери начали закрываться за её спиной, приглушая звон серебра и низкий, уверенный гул аристократических голосов. Слуги шли рядом, молча, опустив глаза. Никто не жаловался. Никто не поднимал голос. Это была часть порядка. Часть мира, где одни сидят за столом, а другие держат свечи.

Комната встретила её тишиной и единственной свечой, бросающей дрожащий свет на стены. Она закрыла дверь и прислонилась к ней лбом, позволяя себя отчаянную слабость.

Слёзы, тёплые и тяжёлые, стекали по щекам Анжелики, оставляя мокрые дорожки. Она не злилась. Злость требовала сил, которых не осталось. Она оплакивала иллюзию, в которую на мгновение поверила: что мастерство способно строить мосты между мирами, что забота весит больше, чем родословная… Она провела пальцем по краю стола, ощущая шероховатость дерева, реальность своего места. Они видели в ней инструмент, временную заплату, пятно на гобелене. Она знала: в их глазах это правда.

Неужели ей постоянно придётся что-то доказывать в этом мире? Своё право на жизнь, своё право на звание человека? Да, согласилась Анжелика сама с собой, в её мире нужно было делать то же самое, но… В её мире она не была изначально ниже остальных. Не была бракованной. Ничтожной.

Слёзы потекли по щекам с утроенной силой, пока она не заставила себя глубоко вдохнуть.

Анжелика умела быть благодарной и внимательной. Она также помнила, как ощущались руки Игнатиса, когда он вкладывал в её ладонь кинжал. Она знала, как выглядел огонь Кая, когда он наконец горел ровно. Она слышала смех Лины, когда ветер впервые подчинился её намерению.

Это было настоящим.

А шёлк и вздохи дам? Нет, ничуть. В них было не больше правды, чем в театральных постановках.

Анжелика вытерла лицо тыльной стороной ладони, выпрямилась и подошла к умывальнику. Вода была прохладной. Она плеснула её на кожу, ощущая, как слёзы смешиваются с каплями и исчезают.

Ну уж нет. Она не готова сломаться из-за одного вечера с какими-то фифами.

У неё есть обещания, которые нужно сдержать. Дети, которых нужно растить. Мужчина, несущий вес королевства на израненных плечах. Кто о них позаботится, если не она? Может быть, леди, от которой за версту несёт бабушкиным сундуком и розовым маслом?

И Анжелика, усмехнувшись сама себе в зеркальце, отправилась спать.