Глава 14

После разговора с тетей Лизой мне становится немного легче. Она не осуждает меня, не давит, говоря, что я не могу позволить себе иметь ребенка, а обещает поддержку, какое бы решение я не приняла, как сделала бы это моя мама, будь та жива, и за это я очень ей благодарна. В следующий понедельник после нашего разговора, мне звонят из отдела кадров детского сада и я мчу туда, радуясь, что они попали на мою утреннюю смену, которая как раз закончилась. Сначала захожу к тете Лизе, стучась в кабинет и обнаруживая ее на своем рабочем месте. – Надя? Ты что здесь делаешь? – удивляется она. – Привет, теть Лиз. А мне позвонили из отдела кадров, просили приехать, если я все еще заинтересована в работе. Это разве не из-за тебя? – Не знаю, – растерянно говорит она. – Я, конечно, просила Светлану Ивановну рассмотреть тебя в первую очередь, если освободится место, но думала, она мне об этом сообщит. Ну да ладно, если не сказала, значит хочет поговорить с тобой без моего вмешательства. Ты иди к ней, а потом все мне расскажешь. И Надя… Какое бы решение ты не приняла относительно своего положения, ты не говори никому здесь о своей беременности, поняла? Иначе не возьмут или уволят. Ты же знаешь, какая у нас тут ситуация с декретницами. – Да, ты права, – соглашаюсь с ней. – Мне работа очень нужна, хотя бы на три месяца. А потом, как-нибудь справлюсь, если станет заметно и меня уволят. А уволят обязательно, потому что несмотря на закон, наш директор имеет множество связей, чтобы замять дело, и уже не раз просил на выход тех, кто позволял себе внепланово забеременеть. Естественно, этот пункт касается только воспитателей. Других сотрудников за это не судят, а воспитатели в сад отбираются очень тщательно и найти их не так-то просто, хоть и нет практически текучки кадров. И в этот момент я понимаю, что, рассматривая свое будущее, я четко вижу в нем свою беременность, а потом и ребенка, и уже просчитываю выход из своей сложной ситуации. Вот оно значит как. Пока я маюсь и раздумываю, подсознательно, решение уже принято. Я действительно не могу представить себе сценарий, при котором делаю аборт. Я не смогу и не хочу так поступать. Даже если придется жить впроголодь. Не всегда же так будет! Через три платежа окончательно закроется один из кредитов. Я не зря вносила почти все деньги, полученные от работы на Владимира, в качестве досрочных платежей. Если получу сейчас работу в саду, то через три месяца закрою этот кредит, а дальше, даже если уволят, то смогу дотянуть до родов, работая в магазине и делая кое-какую работу в сети. Мой старенький ноут все еще на ходу. – Ты чего застыла? – замечает мой внезапный ступор тетя Лиза. – Тебе плохо, Надь? – Нет-нет, все хорошо. Я тогда пойду, а потом снова зайду к тебе. – Хорошо, иди. Выйдя из ее кабинета, я иду по коридору прямо, направляясь к дальней двери, где у нас отдел кадров. Светлана Ивановна встречает меня очень радушно. – Нам повезло, что ты хочешь вернуться, Надежда, – говорит она мне после взаимных приветствий. – Дети тебя любят и многие родители спрашивали о тебе, когда ты ушла. Ее слова, как бальзам на сердце, потому что я тоже любила деток из своей группы. Придя сюда и поднимаясь наверх я едва удержалась от искушения, чтобы не заглянуть к ним, но это было бы против всяких правил, ведь на данный момент я не сотрудник здесь, поэтому пришлось сдержаться. Мы со Светланой Ивановной в тот же день подписываем новый трудовой договор на прежних условиях и она просит меня выйти на работу в четверг. Поблагодарив ее, я иду обратно к тете Лизе и делюсь с ней подробностями, оставшись на чашечку чая с конфетами, а потом еду домой, окрыленная надеждой на нормальное будущее, в котором мне не приходится избавляться от своего ребенка, потому что мне на что его содержать. *** Я вся на нервах в свой первый рабочий день. На мне до боли знакомая униформа, волосы собраны в тугой пучок, а на лице нейтральный макияж, который скрывает нездоровую бледность. Перед тем, как зайти в помещение, где уже собрались некоторые из детей, а остальные продолжают прибывать, я колеблюсь пару минут. Я не боюсь реакции детей на мое возвращение, я боюсь встретиться лицом к лицу с Варей. До сих пор на глаза набегают слезы, когда вспоминаю тот день, когда объяснила ей, что мне нужно уйти. – Почему? – непонимающе посмотрела на меня малышка, когда я объяснила ей, что увольняюсь. – Не уходи, Надя! – Я должна, милая, – со вздохом погладила я ее по нежной щечке, глядя в ее большие, наполненные слезами, карие глаза. – Я не могу здесь больше оставаться. – Но почему?! Я думала… Надя, я думала ты будешь моей мамой! Почему ты уходишь? Этот крик души маленького человечка разбил мне сердце и я едва не разрыдалась, прижимая ее вздрагивающее от всхлипов тело к своей груди. Я ушла, пока она была в садике, чтобы не видеть ее умоляющих глаз и не слышать этого надрывного плача. Один только Бог знает, как я скучаю по этой девочке, и зная сейчас, что увижу ее, возможно все еще обиженную на меня, мне хочется развалиться на кусочки, но я должна собрать свои эмоции в кучу и просто войти туда, потому что это моя работа. Учитывая, как легко Владимир отнесся к нашему расставанию, не думаю, что для него что-то значит тот факт, что бывшая любовница снова станет воспитателем его дочери. По крайней мере, очень надеюсь на это, потому что, если он заберет отсюда Варю, я, вероятнее всего, больше никогда ее не увижу. Делаю шаг вперед и смело захожу в помещение, охваченное гулом детских голосков. – Надезда Иголевна! – слышатся восторженные восклицания со всех сторон, потому что не все трехлетки и четырехлетки пока умеют четко говорить. Пара детишек даже набираются смелости обнять мои ноги, и конечно же, среди них лучшая подружка Вари Фима. Я глажу ее и мальчика Леню по головкам, прежде чем осторожно выбраться из плена цепких ручек, рассматривая лица остальных детей, и не заметив среди них Варю, чувствую горькое разочарование. Постепенно, опоздавшие тоже заходят, но Вари среди них нет. Я не нахожу в себе смелости написать ее папе с вопросом о причине отсутствия девочки, хотя у нас с этим так же строго, как и в любой школе. Так как я вышла на работу в четверг, то после пятницы, в которую Вари снова нет, наступают выходные и я решаю, что если в понедельник девочки снова не будет, мне все-таки придется позвонить по контактному номеру и спросить в чем причина ее отсутствия. К счастью, в понедельник, зайдя в раздевалку, я первым делом замечаю именно Варю, меняющую свои кроссовки на сменку. Рядом с ней сидит женщина приятной наружности, которая вероятнее всего новая няня. Перед моим уходом Владимир не стал заставлять меня встречаться с ней и объяснять режим питания и лечения Вари, заявив, что сам справится с этим. – Надя! – заметив меня, бежит в мою сторону Варя в одной балетке, забыв обуть вторую. На ее лице написан чистый восторг и когда маленькое тело сталкивается с моими бедрами, я прижимаю ладони к хрупким плечам, хотя мне очень хочется присесть и крепко обнять ее, наплевав на всех. Реакция Вари дарит мне такое облегчение, что на глаза наворачиваются слезы. Значит, не обижается на меня, если так обнимает и радуется. – Привет, Варюш, – выдавливаю из себя дрожащим голосом, приглаживая одну из ее темных косичек. – Надя, Фима мне сказала, что ты снова наша воспитательница, а я не поверила. Ты плавда вернулась? – вопрошающе смотрят на меня большие доверчивые глазки. – Правда, – уверяю ее. – Но раз я теперь не твоя няня, ты должна называть меня Надежда Игоревна, как и другие дети, Варюш. Договорились? – Ладно, – хмурится девочка. – А к нам ты не вернешься? Я скучаю по тебе. – Я не могу, Варь. Я теперь просто твоя воспитательница, малышка. Как раньше. – Здравствуйте! – сдержанно здоровается со мной ее няня, все это время стоявшая рядом. – Вы новая воспитательница, я так понимаю? Я здороваюсь в ответ и после короткого знакомства, она уходит, а мы с детьми направляемся в кабинет, где у нас занимаются лепкой. Надо признать, работа в саду намного легче, чем на кассе магазина, но все равно отнимает много сил. Я теперь быстрее устаю, наверное, из-за беременности, но мой прием у врача еще не скоро, так как бесплатная медицина не то, что ты можешь получить здесь и сейчас. Приходится ждать своей очереди. К тому времени, я уже полностью включаюсь в новый режим. В будни работаю в саду, приходя домой, как убитая и заваливаясь спать, несмотря на то, что моя соседка по комнате в это время занимается своими делами при включенном свете, а по выходным пишу рефераты или редактирую тексты, в общем, берусь за все, что умею, находя клиентов через сайт услуг. Денег это приносит мало, но хоть какая-то прибавка к зарплате, которую съедают мои кредиты. Прием у врача, который подтверждает беременность, делая эту новость для меня еще реальнее, окончательно убеждает меня в том, что рожать я буду. А вот должна ли я сообщить эту новость Владимиру – большой вопрос. Человеческая порядочность диктует, что я не имею права скрывать от него то, что у него скоро появится еще один ребенок. Совесть съедает меня живьем. Однако, страх все равно сильнее, потому что теперь, зная, что он за человек, я не могу гарантировать, что он просто самоустранится и возможно захочет просто изредка видеться и помогать деньгами. Не могу же я позволить ему отнять у меня ребенка, а он это может, учитывая, как я живу. Нет, нельзя рисковать. Я успокаиваю себя тем, что обязательно признаюсь ему, когда мое материальное положение станет стабильнее и я буду жить не в коммуналке. Да, на это может уйти пара лет, но это ведь лучше, чем вообще не видеться со своими ребенком? Совесть совестью, а инстинкт самосохранения оказывается сильнее. Три месяца, которые мне нужны были, чтобы закрыть один из кредитов, проходят относительно спокойно и выходя из здания банка, который я решила посетить лично, чтобы полностью убедиться в том, что задолженности за мной больше нет, я чувствую невероятную легкость и надежду на лучшее будущее. Мой живот на четвертом месяце беременности еще не заметен, а токсикоз начался и прошел без особых трудностей, на которые жаловались другие будущие мамочки, так что я невероятно благодарна своему непроблемному малышу. Если все и дальше пойдет так же хорошо и мой живот не вырастет за одну ночь, что, оказывается, тоже нередко случается с беременными, то я продержусь еще пару месяцев на работе в саду, а там, как знать, удастся продержаться на эти деньги самое трудное время, пока я снова что-нибудь не придумаю.