9

Я обернулась, веря и не веря. Да, это был он. Наверное, было бы правильным в тот момент вежливо поздороваться, спросить, как прошла командировка или сделать еще что-то такое, что обязательно сделала бы обычная няня в рядовой ситуации.

Но, видимо, мои мысли и чувства в тот момент еще были во власти тех сладких мечтаний, которым я предавалась в одиночестве. И я, вместо всего перечисленного, восторженно улыбнулась и воскликнула:

— Не может быть!

Полагаю, все мои чувства и мысли были написаны у меня на лице крупным шрифтом. Во всяком случае, Станислав, кажется, с легкостью их прочитал.

— Очень даже может, — сказал он разом осипшим голосом.

А уже в следующее мгновение доказал мне, что он — вполне реален и осязаем. Стас накрыл мои губы своими, и страстно, требовательно поцеловал. Так, словно ждал этого момента все дни, пока отсутствовал. Реальность перестала существовать, а мои ощущения закрутило в опасном водовороте, выбраться из которого было невозможно. И я не спасалась, тонула, шла ко дну, гибла.

Но отказаться от этого было невозможно. Еще никогда поцелуи небыли такими волнующими, не кружилась с такой скоростью голова и не уходила из-под ног земля, лишая меня привычной точки опоры. Хотелось раствориться, отдаться, быть может, даже умереть, но не останавливаться.

Но я все же нашла в себе силы. И положив ладони на его плечи, постаралась оттолкнуть его от себя. Сначала слабо, едва напрягая обессилевшие мышцы, затем сильнее. Наконец, он отпрянул от меня и выжидающе посмотрел, словно хотел понять по глазам, почему я не подпускаю его к себе.

Боюсь, глаза выдавали совсем не те чувства, какие мне бы хотелось, и в них он мог прочитать только одно: продолжай, не оставляй меня. Поэтому я опустила ресницы, привела в порядок сбившееся дыхание и спросила:

— Зачем вам это?

— По-моему ответ очевиден, — Станислав продолжал испытующе смотреть на меня. И, хотя я все еще не смела поднять взгляд, чувствовала это каждой клеточкой своего тела.

— А вашей «заи» вам недостаточно? — тихо спросила я.

Для этого мне понадобилось собрать в кулак все свое мужество. Объяснения с мужчинами — явно не мой конек. А уж со Станиславом и вовсе было трудно.

— «Зая»? — мне показалось, что удивление в его голосе было вполне искренним. — Что еще за зверь? Я думал, мои девочки ограничатся котенком…

Он явно хотел разрядить обстановку, но получилось плохо. Я начинала злиться. Впрочем… это ведь я называла про себя эту его дамочку «заей». Для него она была девушкой с каким-то там именем и даже должностью. Он действительно мог не понять, кого я имею в виду.

Глупо как-то… Мне сразу же расхотелось что-то объяснять. И все-таки нужно было выяснить все здесь и сейчас. Конечно, никакие обвинения ему я предъявлять не могла. Но и он не имел абсолютно никакого права добиваться от меня чего-то, будучи несвободным человеком.

— Та девушка. Красавица с черным волосами. Я слышала ваш разговор, когда приходила оформлять документы. Я не хотела подслушивать… Просто было громко Она называла вас «заей» и «Стасиком», а значит…

— Что она всех так называет! — рассмеялся Стас. — Я так понимаю, вы имеете в виду Свету?

Я пожала плечами. Вообще-то она не представилась, когда мерила меня презрительным взглядом.

— Так вот, — продолжал Стас, немного повеселев. — Светик зовет «заями» всех мужчин, невзирая на их возраст и положение в обществе. И всех — значит всех. Она даже для министров не делает исключения. Папа у нее такой, что никто особенно не возражает…

— Не врите! — возмущенно воскликнула я, и сама оробела.

Станислав посмотрел на меня удивленно и в голосе появился знакомый холодок:

— Я не вру. С чего вы это взяли?

Ну конечно! Как будто меня этим можно обмануть. Пользуется правилом «Всё отрицай, даже если приперли к стенке»?

Возмутительно! Я резко встала с кресла.

— С того! Эта девушка приходила сюда. И весьма недвусмысленно предупредила, чтобы я не смела приближаться к «ее мужчине». К «ее мужчине»! Или министров она тоже своими мужчинами называет?

Почему-то мне было стыдно. Хотя что-то подобное должен был испытывать Станислав. Ведь это он пытался обмануть и меня, и свою подругу. Но он, кажется, чувствовал совсем другое. По крайней мере, протяжный стон, который последовал за моим рассказом, никак не походил на звук, который издают искренне раскаивающиеся люди.

— Да уж… Светик просто танк… в цветочек.

Этот полушутливый тон придал мне смелости. Наверное, если бы он принялся самым серьезным голосом убеждать меня, что с этой дамочкой у него ничего и никогда не было, я бы все же провалилась сквозь землю. Или сбежала из кухни. Но в этой ситуации я решилась посмотреть ему в глаза.

И все поняла. Неловкость во взгляде, плотно сжатые губы… Может, танк по имени Светик и обзывает министров заями, но уж точно со Станиславом она была куда ближе, чем с со всеми другими своими «заями».

— Это было давно и неправда. Сейчас ничего кроме общих дел не связывает.

Значит, все верно. Ну хотя бы не отрицает. Я отодвинулась, теперь сидеть так близко к нему мне было невыносимо.

— Насколько давно? На прошлой неделе? В прошлом месяце?.. Или вчера?! — я не могла остановиться. Слезы обиды были готовы брызнуть из глаз.

— В школе. В старших классах. И я действительно не знаю, что на нее вдруг нашло… — на какое-то мгновение в его взгляде мелькнуло понимание. — Может, из-за контракта разозлилась? Я отказался работать с одной милой компанией очаровательных «зай». А она вот значит что…

И вот тут я поверила. Так легко и естественно. Потому что если бы он сочинял и выгораживал себя, такой чуши точно бы не придумал.

Он смотрел на меня так, что сердце снова забилось в каком-то сумасшедшем ритме. Подгоняемая им кровь прихлынула к лицу, и щеки покраснели.

Он подошел ко мне вплотную, а я не могла сделать даже шаг назад. Ноги словно приросли к полу. Я хотела сказать что-то еще. Но не успела. Его губы снова смяли мои, язык проник внутрь, чтобы найти и медленно, смакуя каждое движение, изучить мой. И у меня больше не было ни одной причины, чтобы оттолкнуть этого мужчину. Да если бы и была, я бы уже не смогла.

Я чувствовала, как он обнял и привлек меня к себе. Как легко его рука легла на спину. Лаская, спустилась вдоль позвоночника вниз. Каждое прикосновение словно пробуждало к жизни миллионы нервных окончаний, о существовании которых я раньше и не догадывалась. Вокруг все качалось, словно мы со Станиславом плыли на маленьком суденышке посреди беснующегося океана. И я даже не сразу поняла, что мы миновали кухню, умудрились преодолеть коридор, и даже подобрались к лестнице.

Мы целовались на каждой ступеньке. Останавливались и целовались. Голова кружилась, будто меня засунули в центрифугу, внутри что-то екало, и было совершенно наплевать, если нас кто-то увидит. Да пожалуйста, пусть видят. Хоть все работники, все соседи, и весь город вместе с мэром или кто там есть, или вся страна с президентом. Да хоть весь мир. Лишь бы лестница не кончалась. Вот бы она была как та, в Одессе. Дли-и-инная. Или где-то еще. Главное, чтоб не кончалась. Потому что целоваться с ним было так сладко, и так правильно, будто только для этого я и появилась на свет. Не знаю, где он раньше болтался, этот теплый большой мужчина, почему только сейчас появился в моей жизни, да уже ине важно. Важно, что сейчас меня обнимают эти крепкие руки и прижимают к горячей груди. И в кольце этих рук так уютно и надежно, и ничего не страшно, потому что не может произойти абсолютно ничего плохого, потому что я тут, за каменной стеной. Своей любимой каменной стеной.

С каждой ступенькой становилось все жарче, будто лестница поднималась к жерлу вулкана. И стену трясло будто в лихорадке, и меня трясло вместе с ней. Ну, или ее со мной, но это неважно, потому что его сердце бухало и толкалось в мою ладонь, и мое сердце бухало и толкалось, тесно было ему в коконе дурацкой одежды. Она мешала и больно давила, словно стала мала на десяток размеров, словно я выросла, а она нет. И его одежда мешала, и лестница была слишком длинной, как ожидание. Впрочем, незачем ждать, я и так слишком долго ждала. Я рванула вверх его рубашку на спине и с удовольствием запустила руки под влажную ткань. Он вздрогнул, зарычав, и этот рык холодом скатился по позвоночнику, он был самым прекрасным, что я слышала в своей жизни! Мой зверь, мой мужчина, моя стена…

Нежность кончилась. И лестница кончилась. Для меня. Он жадно сгреб меня в охапку и закинул на плечо, как варвар пленницу, чтобы утащить в свою пещеру или вигвам, или что там у варваров, неважно… Словно больше совсем не мог ждать. Абсолютно, ни капельки. Закинул — и в несколько прыжков одолел бесчисленные ступеньки, пересек холл, влетел в свою спальню и ногой захлопнул дверь.

Я съехала вниз, скользя сквозь кольцо сильных рук по его крепкому телу мягким и горячим своим. Всем, от кончиков пальцев на босых ногах, до губ, носа и лба. Съехала и прижалась, потрясенная невозможными ощущениями. Наши тела сошлись впадина к выпуклости, выпуклость к впадине, изгиб в изгиб, как два кусочка головоломки. Идеально, будто предназначенные только друг для друга, и ни для кого больше. Он коротко и хрипло вдохнул и, невыносимо медленно наклоняясь, накрыл мои губы жадным ртом…

— А-а-х…

Поцелуй длился бесконечно долго. Я растворялась в нем, дрожа и плавясь от едва сдерживаемой страсти, неожиданно узнавая, что счастье может быть таким — огромным, избыточным, невыносимым — почти до слез. Или не почти… По-моему, я плакала, потому что поцелуй становился соленым и влажным. И жарким, глубоким, нестерпимо чувственным, таким, что невозможно дышать. Да и нечем, и незачем.

Его руки тискали и мяли мое тело совсем без нежности, отчаянно, жадно. Будто они имели на это полное право, эти сильные мужские руки с большими ладонями и длинными красивыми пальцами. Наверное, имели, потому что мне было так пронзительно хорошо и сладко, что возражать не хотелось. И думать не хотелось. Совсем… Сквозь дурман я услышала жалобный треск ткани, и сразу стало легко и свободно, и можно было прижаться плотнее к его смуглой коже, немного скользкой от испарины, и потереться об нее, изнывая от мучительного удовольствия…

А потом как-то вмиг стало невозможно больше терпеть, и мы заспешили так, что остатки света померкли в глазах, и весь мир куда-то пропал вместе со своими звуками и запахами. Остались только запахи наших разгоряченных тел, прохлада шелковой простыни, грохот крови, бегущей по общим венам, тяжелое хриплое дыхание одно на двоих, и сердце одно на двоих, и уверенность, что наше «навсегда» — еще впереди…

Упасть на подушки почти без сил удалось лишь под утро. И тут пришел запоздалый страх. И что теперь? Что делать с только что сотворенной восхитительной глупостью? И как дальше жить?

Я замираю, не решаясь спросить. А он — будто бы читает мысли — заговаривает об этом сам. Но заговаривает так, что у меня холодок бежит по спине.

— Кстати, ты уволена.

— Вот так сразу? — я переворачиваюсь на живот и заглядываю в глаза этому вероломному негодяю. И тону в его глазах окончательно и бесповоротно.

— Именно… А что ты хотела?

— А разве не следует объяснить причины? — я трусь щекой о его плечо. Потому что его приятно касаться. А я решила ни в чем себе не отказывать.

— Ну… нарушение профессиональной этики подойдет? А еще ты бессовестно хорошо целуешься. Так что, сама понимаешь…

Этот полушутливый разговор ничуть меня не успокоил. И, словно поняв это, Стас сменил тон:

— Думаю, Алена справится. Они вроде бы поладили… Ну и ты будешь рядом.

Повисла пауза. Мне понадобилось время, чтобы уложить в голове полученную информацию.

— В качестве кого? Рядом?.. — разом осипшим голосом спросила я.

Мне разом стало неудобно и неуютно, словно подушки и одеяла, которые только что были мягкими вдруг стали жесткими и колючими.

Стас крепко прижал меня к себе заглянул в глаза:

— Должность моей любимой женщины тебя устроит?

И сразу же мир опять стал уютным, а вместе с ним и кровать, в которой я лежала. И руки, которые меня обнимали, тоже были уютными. Но главное — из этого уюта можно не выбираться. Так и остаться в нем.

Впрочем — и эта мысль меня огорчала очень — они очень важный элемент этого всеобъемлющего уюта скоро исчезнет из этого дома.

— Мне будет не хватать Карины… — с грустью сказала я.

— О! Не будет. Она этого не позволит. Ее хватит на всех, не сомневайся.

Я рассмеялась. Это уж точно! Но я вообще-то не об этом.

— Да нет, после. Когда она уедет.

Станислав приподнялся, облокотившись на локоть.

— Не уедет. Карина остается.