8

Наверное, это был самый трудный шаг в моей жизни. И все-таки я его сделала. Один шаг вперед. Отчаянный, резкий, на подкашивающихся ногах. Но я высвободилась из плена теплых рук и даже нашла в себе силы развернуться и посмотреть Станиславу в глаза. А вот на этом силы закончились. Потому что не надо было смотреть, а я посмотрела. Потому что его взгляд — жадный, горячий, мужской, моментально выбил почву у меня из-под ног. Потому что невозможно смотреть в эти черные глаза, в глубине которых жарко плещется что-то, и думать. И сопротивляться. Не глаза, а погибель. Моя личная погибель. Тьма египетская…

— Саша… — хрипло сказал он и взял мою руку в свою.

Этот голос — глубокий, низкий, немного шершавый — как контрольный выстрел. От него гудит внутри, а мысли склеиваются и тают, стекая мурашками по спине. И я ничего уже не хочу менять. Я хочу, чтобы время снова остановилось. На этот раз навсегда. Чтобы он всегда вот так держал меня за руку и обжигал таким взглядом.

Да только в нашей истории нет никаких «навсегда». В нашей истории есть только «на три месяца». Точнее — «на два с небольшим». А потом малышка усядется в самолет и улетит к маме, похорошевшей после операции. Лариса найдет мне новую семью с новым хулиганистым отпрыском… А «зая» вздохнет с облегчением. Работа, сделки, контракты… Это сейчас в кругу его интересов временно оказались паззлы, карусели и полнометражные мультики в 3D. Но так не будет вечно. И Станислав с легкостью меня забудет…

А вот я… Я вряд ли его забуду. И чем ближе я его подпущу сейчас, тем невыносимее мне будет потом, в том недалеком будущем без него…

Поэтому мне нужно аккуратно извлечь свою руку из большой уютной ладони. И я сделала это, едва не застонав от невыносимого чувства потери. И улыбнулась. И сказала, стараясь, чтобы голос звучал твердо:

— Станислав. Извините, если я невольно дала повод… Но… профессиональная этика не позволяет мне…

Боже, что за чушь я несу? О, если б у меня была хоть капелька надежды… Накрылась бы вся эта этика медным тазом.

Он сгреб меня в охапку, так что нечем стало дышать. И вот уже целует волосы и шепчет на ухо так жарко, что я с трудом улавливаю слова, плавясь и растворяясь в этом шепоте без остатка:

— Значит, ты уволена. Вот в эту самую минуту.

Конечно. Вот так вот просто. Он идет напролом, чтобы раздобыть желанную игрушку с завидным упорством, невзирая на препятствия и возражения. Знакомо. С такой же настойчивостью Карина пытается заполучить пони.

Но я-то не пони.

— Вы забыли. Вы не можете меня уволить. Карина вам этого не простит… — ровно выговорила я, упрямо высвобождаясь из объятий, прекрасно понимая, что я его не убедила.

Да что там его — я даже саму себя не убедила.

Его руки снова сомкнулись у меня за спиной, щеку опалило дыхание, и я поняла, что если он поцелует меня сейчас в губы — я сдамся. Просто не выдержу и сдамся на милость победителя. И будь что будет. Потому что есть две Александры. Одна — здравомыслящая и разумная, твердо знающая чего она хочет и как правильно себя вести. И вторая — легкомысленная идиотка, живущая одним днем, так как завтра может и не быть, а посему ей вынь да положь, все и сразу. Сейчас. И второй абсолютно наплевать, что первой придется склеивать свою жизнь по кусочкам, когда наступит то самое через «два с небольшим».

Поэтому пришлось срочно собрать все остатки гордости, загнать поглубже вторую Александру и дать слово первой. Пока я окончательно все не испортила.

— Станислав! Вы ставите меня в очень сложное положение, — я обмякла в его руках и с мольбой посмотрела на него. — Пожалуйста, не нужно…

Он замер на мгновение, убрал свои руки и, отступив назад, глухо сказал:

— Извините меня. Видно я все не так понял. Поехали домой.

В его голосе больше не было тепла. И в глазах не огонь, а пепел. Привычное равнодушие каменной стены. Вот и хорошо. Вот и славно. Первая Александра спасла ситуацию, которая выходила из-под контроля.

Всю дорогу мы ехали молча. Теперь тишина была другая. Напряженная, тяжелая, словно перед грозой. Переживем. Зато я поступила правильно. И могу собой гордиться. Но гордиться не получалось, и на душе было ужасно паршиво.

Поднявшись в свою комнату, я сбросила платье, туфли, вытащила шпильки из высокой прически и без малейшей жалости подставила кудри, над которыми мастер бился хороший час, теплым водяным струям. Словно бы стараясь избавиться от любых следов сегодняшнего происшествия. Потому что платье, мягко струящееся по телу и едва прикрывающее плечи, напоминало бы мне обо всем, что случилось… О горящем на плече клейме поцелуя, о том, как легко и надежно находиться в крепком кольце рук. Но самое ужасное — оно напоминало бы о том, чего не случилось.

Смыть следы прически и косметики было легко, а вот сделать то же самое с воспоминаниями и мыслями — куда сложнее. Я ворочалась в кровати, а в голову лезло одно единственное: что было бы сейчас, если бы я его не оттолкнула. Если бы разрешила себе узнать — каков он. Какие на вкус его губы? Каково это — быть с ним?

Воображение тут же рисовало картины, одна другой ярче. Вот Станислав несет меня на руках по лестнице, но не в мою, а в свою комнату, вот платье, струясь, соскальзывает с плеч. И к тому поцелую, что обжег мою кожу, добавляются десятки и сотни новых. Вот я нахожу его губы губами, и растворяюсь без остатка в сумасшедшем вихре…

Впрочем, зачем останавливаться на этом? Раз уж воображение разыгралось, можно представлять и дальше. Вот утром или среди ночи я воровато пробираюсь в свою комнату, молясь, чтобы никто из обслуги меня не увидел.

Вот прячу глаза, когда мы сталкиваемся со Станиславом. Вот чувствую себя неловко. А через день-другой снова оказываюсь в той же спальне. Хотя зачем же ждать так долго? Может, и на следующий же день. Я ведь всегда рядом, стоит буквально руку протянуть.

Разумеется, со временем мы теряем осторожность, и Карина застает что-то такое, что явно указывает на нашу близость. То хрупкое равновесие и взаимопонимание, которое мне с таким трудом удалось выстроить, рушится в одночасье. Впрочем, может быть, она нас и не застукает «на горяченьком», но уж точно почувствует, что что-то изменилось. Она чертовски проницательна.

Но даже если и нет.

Следующая картина, которую обязательно стоит представить, чтобы эта история была полной, такая: собираю чемоданы и покидаю этот дом, когда закончился контракт.

Прокрутив кино до конца, я немного успокоилась. Все-таки я все сделала правильно. С этой мыслью я и уснула.

***

Утром я шла будить свою подопечную уже вполне уравновешенной и почти спокойной, но застала ее в отвратительном расположении духа.

— Ну что, чем займемся сначала, английским или французским? — с преувеличенным энтузиазмом спросила я.

Я всегда старалась первыми ставить ее любимые уроки, чтобы потом под шумок перейти к тем, которые нравились ей меньше.

— Ничем, — буркнула она, — Не хочу. Давай лучше что-нибудь взорвем или сломаем.

— Так, что это у нас тут за настроение, — я с сомнением покачала головой, — взорвать, конечно, можно, но боюсь, твоему папе это не понравится.

— Он об этом и не узнает, — мрачно сказала Карина, — он нас с тобой бросил, уехал в командировку на целую неделю. Обещал звонить.

Так вот в чем у нас дело. Ну да. О таких вещах нужно предупреждать заранее. Карина могла бы морально подготовиться и не переживала бы это так тяжело.

Вот ведь какой, уехал и не сказал мне ни слова. Мне почему-то стало безумно обидно, так, будто бы я действительно имела право на что-то обижаться.

— Знаешь, что я предлагаю, — сказала я Карине, — мы не будем сегодня ничего взрывать и ломать.

— Так я и знала, — разочарованно сказала она.

— Но и английским, и французским мы тоже заниматься не будем, и физикой с математикой.

С каждой следующей названной позицией интерес в глазах Карины возрастал.

— А чем же тогда будем?

— Ничем, устроим День лентяя, будем делать только то, что захотим. А то, что надо, не будем вообще.

— Что и зубы на ночь чистить не будем? — воодушевленно спросила она.

Я задумалась: это был серьезный вопрос.

— Вообще-то гигиена — это очень важно, — сказала я после некоторых раздумий. — Если бактерии не вычистить и изгнать изо рта, они к утру там такое устроят! Жуть!

На лице девочки опять появилось то самое разочарованное выражение. Страшилка про злобных бактерий не сработала.

— С другой стороны, День лентяя — это День лентяя. Тут уж чем-то придется жертвовать…

— Зубами? — спросила Карина.

Как всегда, зрит в корень!

И тут меня озарило:

— Давай так, раз уж чистить зубы нам не обязательно, если вдруг кому-то к вечеру ну очень захочется, их почистить, так и быть можно, а если не захочется, то…

— То?.. –

— поможем друг другу. Я почищу зубы тебе, а ты — мне.

— Годится, — согласилась Карина.

Кажется, объявленный День лентяя несколько улучшил ей настроение. А вот о своем настроении того же самого я сказать, увы, не могла. Оно было просто ни к черту.

Без Станислава все шло как-то не так. Особняк по-прежнему был величественным, сад — прекрасным, а солнце — ярким. Но теперь это воспринималось иначе. Я больше не ждала, что в коридоре раздадутся уверенные шаги, мое сердце не замирало, когда кто-то извне открывал дверь в комнату для занятий.

Прошло всего три дня — а казалось, что недели и месяцы.

Хотя сказать, что я скучала, было бы неправильно. От слова «совсем». Как раз скучать мне было некогда. Карина, лишившись компании отца, сконцентрировалась на проделках. В тарелках снова завелись игрушечные тараканы, из игрушек возводились целые пирамиды, а посреди многострадальной зеленой лужайки появилась «сокровищница», вырытая простой детской лопаткой. Я носилась как ураган, еле поспевая за своей воспитанницей. И к концу каждого дня чувствовала себя выжатой как лимон.

Зато теперь по вечерам я спокойно могла пить успокаивающий чай, не рискуя столкнуться с кем-то, кто сможет меня смутить. И, конечно же, пользовалась этой возможностью. Уложив девочку спать, я непременно спускалась на кухню с книжкой в руках. Но вот незадача: чай тоже стал каким-то не таким. Он больше не приносил такого уж удовольствия. Складывалось ощущение, будто это Стас, собираясь в дорогу, спрятал в чемодан какой-то волшебный ингредиент, без которого чай — это всего лишь чай.

Стоит ли говорить, что в чтении я не продвинулась? Стоило мне открыть книгу, как строчки начинали плясать, а мысли уносились на много дней назад. И казалось, еще чуть-чуть, и мелодично звякнет микроволновка, а по всему помещению распространится соблазнительный запах разогретой еды. А голос, ставший каким-то уж слишком родным, спросит: «Как прошел ваш день? Что сегодня еще вытворила моя егоза?». И я буду рассказывать, а Стас смеяться…

Впрочем, это уже невозможно. То, что произошло на набережной, перечеркнуло возможную легкость и беззаботность разговоров. Так что, появись он сейчас на пороге, вряд ли у нас мог бы сложиться такой вот спокойный, но бесконечно очаровательный вечер.

Пожалуй, когда он вернется, нам придется объясниться. И это пугало. Хотя одновременно так хотелось снова увидеть его глаза напротив, услышать голос и даже почувствовать его губы на моих…

Я путалась в своих ощущениях и желаниях. Мечтала поскорее встретиться с ним, но одновременно и так же сильно — больше никогда не видеть. И радовалась и переживала, что ситуация разрешится нескоро.

Станислав вернется только через несколько дней. И пока еще можно просто пить чай.

Я сделала глоток и снова попыталась погрузиться в книгу. Но страница покрылась уже привычной рябью, словно строчки задались целью всячески препятствовать тому, чтобы я раскрыла все перипетии сюжета. Вместо них на страницах я снова видела силуэт героя другого, еще ненаписанного романа.

Вот он подхватывает на руки маленькую девочку, вот в одних шортах приходит в кухню, вот дает отпор дебоширу в кафе. А вот обнимает меня так, как никто никогда не обнимал…

Я могла врать себе сколько угодно и сколько угодно пытаться скрыть от себя неудобную правду. Но она вставала передо мной с жестокой очевидностью. Мне уже не нужно беречь себя от глупой влюбленности и пытаться защитить сердце от грядущей боли. Все уже случилось. Я уже прикипела к своему боссу всей душой. Так, что оторвать будет очень трудно…

Дверь почти бесшумно отворилась, и мне на плечо мягко легла большая и теплая рука. Еще не поворачивая головы, я точно знала, кто сейчас стоит за моей спиной. Не зря же так затрепетало сердце, задрожали кончики пальцев, а аромат, исходящий из чашки, стал таким же сильным и вкусным, как и несколько дней назад.