Глава 22

Следующие два дня Элла ведёт себя тише воды, ниже травы. Не знаю, хорошо это или плохо, потому что не могу отделаться от ощущения опасности, исходящего от этой женщины. И куда спокойней мне было бы, если бы Элла продолжила свои нападки.

Она словно растворилась в пространстве дома, стала бесшумной, безликой, корректной.

И от этого мне тревожно.

Когда человек действует открыто, его можно просчитать. Можно подготовиться, выставить защиту, закрыться. У открытой враждебности есть направление. Она смотрит тебе в лицо.

А тишина…

Тишина — это пауза перед выстрелом.

Ловлю себя на том, что всё время оглядываюсь. Прислушиваюсь к шагам. Вглядываюсь в отражения в стеклянных поверхностях. Перед сном трижды проверяю, заперта ли дверь моей комнаты. Будто в этом доме действительно появился призрак.

Но не призраков я опасаюсь.

Утром Татьяна Павловна меняет розы в холле. Она делает это с особой педантичностью — вынимает подвядшие бутоны, аккуратно вытирает воду с тяжёлых хрустальных ваз и расставляет новые цветы: белоснежные, безупречные.

Останавливаюсь у консоли. Смотрю, как она подрезает стебли под углом и аккуратно выстраивает композицию заново.

— Они так мало живут, — замечаю зачем-то.

— Зато красиво. Андрей Юрьевич любит, когда в доме свежие цветы. А эти розы любимые у Эллы Борисовны.

Да, я заметила. Белые розы стоят в гостиной, в столовой, у лестницы. Я смотрю на них и не могу понять, что именно меня в них тревожит.

Они притягательны холодной, стерильной красотой. Их лепестки почти прозрачны на свету, словно сделаны из тонкого фарфора. И в то же время в них есть что-то хищное. Острые шипы, спрятанные вдоль гладкой линии стебля, кажутся ядовитыми.

Элла всегда в белом.

Платья, костюмы, накидки — всё оттенка слоновой кости, молока, фарфора. Она сливается с этими цветами, становится частью интерьера, частью продуманной композиции дома.

— Вера, хотите на завтрак что-нибудь особенное?

— Нет, спасибо. Самый неособенный завтрак меня устроит.

— Жаль, — Татьяна Павловна поправляет последнюю розу, убирая материнский лепесток, портящий вид. — Уже и не знаю, чем удивлять.

— Всё, что вы готовите, очень вкусно.

Экономка улыбается тепло. Напоминает, что стол будет накрыт через час и, прихватив с собой секатор, удаляется на кухню.

Бужу Анюту, помогаю ей со всеми утренними ритуалами, заплетаю две косички.

— Чем займёмся до завтрака? У нас есть ещё полчаса.

— Поиграем в детектива? — Хитро улыбается Анюта. — Моя Дора пропала.

— Правда?

— Да. Подожди, — она лезет в ящик своего стола, достаёт зубочистку. — Держи. Ты должна зажать её в зубах.

— Как настоящий сыщик? Хорошо. Мне бы шляпу ещё, чтобы как настоящий Коломбо.

Анюта про Коломбо не спрашивает. Зарывается в шкаф и извлекает на свет розовую панамку с акулятами.

— Пойдёт?

— В самый раз. Идеальное прикрытие для гениального детектива. Ну, что случилось с нашей куколкой?

— Она пропала с детской площадки, последний раз её видели там, — Анюта тащит игрушки, которые должны будут дать показания. Усаживает их на ковре полукругом. — Вот свидетели.

Присаживаюсь напротив, зажимаю зубочистку в зубах и прищуриваюсь.

— Господин Заяц, где вы были сегодня после десяти часов? Вы видели подозреваемых? Или, быть может, заметили, куда отправилась пропавшая?

Анюта прыскает, но быстро берёт себя в руки.

— Детектив, я видел, как Дора отправилась искать сокровища, — пищит она, изображая зайца.

— В какую сторону она ушла?

— Туда. Она говорила, что там есть тайная комната.

Мы допрашиваем лошадку, затем куклу в синем платье. Улики ведут нас сначала под кровать, потом в гардеробную, затем за тяжёлые шторы. Я театрально заглядываю в корзину с бельём, в ящик с игрушками, даже под стол.

— След обрывается, — серьёзно констатирую.

Анюта поджимает губы.

— Не совсем, — берёт меня за руку и тянет в коридор. Останавливаемся у самой последней двери.

— Что там?

— Там раньше папа с мамой жили, — пожимает Анюта плечами. — Потом они выбрали себе другие комнаты, и теперь там никто не живёт.

— А нам туда можно?

— Конечно. Там всё равно скучно.

Толкаю дверь, и она открывается с тихим, протяжным скрипом.

Внутри темно. Шторы плотно задёрнуты. Воздух тяжёлый, неподвижный, и чувствуется в нём запах пыли, смешанный с ароматом духов, выветрившихся не до конца.

Анюта хлопает в ладоши.

— Та-дам!

Вхожу первой.

Кровать аккуратно заправлена. На туалетном столике ровно и симметрично выставлены флаконы духов, рядом лежит расчёска с застрявшими в зубцах каштановыми волосками. Под настойчивым руководством Анюты исследую комод у стены. В верхнем ящике аккуратно сложенные шёлковые платки. Во втором — засохшие лаки, помады, пудра. Всё в белых, кремовых и перламутровых коробочках.

Эта комната не выглядит заброшенной. Она выглядит законсервированной.

— Здесь живут секреты, — шепчет Анюта так серьёзно, что у меня по коже пробегает холодок.

Опускаюсь на пол. Нижний ящик выдвигается тяжелее остальных, не хочет поддаваться. Внутри оказываются бумаги, документы, какие-то папки.

— Ищем сокровища, — подмигивает Анюта заговорщически.

Достаю документы, не придавая этому особого значения, как если бы это был просто ещё один шаг расследования. Открываю папку, сразу же натыкаясь на свидетельство о рождении, выданное на имя Градской Анны. Глазами добегаю до даты рождения и сначала не понимаю, почему внутри всё резко стягивается в узел.

Надо же, в один день родились…

Анюта и моя дочь родились в один день.

Глубже в папке нахожу медицинскую выписку из роддома, протокол родов. Не знаю, зачем лезу сюда. Мне надо бы захлопнуть эти документы, не совать свой нос в чужие дела, однако я уже не могу остановиться, потому что натыкаюсь на очередное слово, заставляющее мой мир вращаться в противоположную сторону.

Асфиксия.

В ушах гудит, а виски сдавливает. Читаю время рождения, и секунды превращаются в вязкий сироп. Память услужливо подсовывает мне обрывки того дня: стерильный свет операционной, холод металла, сухой голос врача.

Совпадения случаются. Но когда совпадает всё, вплоть до времени рождения — это уже не статистика, а закономерность.

У Анюты с моей дочерью схоже всё, кроме имени в графе «мать».

Там значится Элла Градская, и все мои фантазии разбиваются об этот факт, как буйные волны о скалы.

— Вера? — Тёплая ладошка касается моего плеча.

Вздрагиваю, словно очнувшись из сна. Анюта с любопытством смотрит на меня своими огромными зелёными глазами. Такими знакомыми глазами.

— Ты нашла меня?

— Что?

Между мной и Анютой всплывает косматая куколка Дора.

— Ты нашла меня! Спасибо, детектив!

Резко захлопываю папку, убираю всё на место и задвигаю ящик. Прикладываю ладонь к груди, втрамбовывая обратно взвинченное сердце.

Просто совпадение… Просто совпадение…

Или..?