Глава 23

— Вера, проснись, — шепчет детский голос над ухом, и я мгновенно распахиваю глаза.

В спальне ещё темно. Сквозь узкую щель в задёрнутых шторах просачиваются первые робкие лучи солнца.

— Анюта? — Нащупываю под подушкой телефон. Время ранее, ещё даже будильники не звенели. — Что-то случилось?

— Я проснулась и не знала, чем заняться.

Пытаюсь проморгаться, но голова всё ещё пухнет после сна. Откидываю одеяло, хлопаю по матрасу рядом с собой.

— Забирайся.

— Мы не пойдём играть?

— Пойдём обязательно, только полежим ещё две минутки.

Анюта, хрюкнув под нос, заползает ко мне. Доверчиво льнёт всем телом. Лапки холодные, и я прячу их в своих ладонях, чтобы согреть. Тоже, видимо, кактус пододеяльный.

Всё ещё плавая в состоянии между сном и реальностью, не могу разобрать, кто же мы друг другу. Почему с ней так легко? Почему у меня не получается избавиться от ощущения, что с этой маленькой кнопочкой я знакома всю жизнь? Мы так органично совпадаем, словно когда-то были пазлами одной картинки.

— Все ещё спят? — Кошусь на Анюту, приоткрыв один глаз.

— Татьяна Павловна не спит. Слышала, как она поёт внизу.

— Поёт?

— Она любит петь, — хихикает. — Наверное, ей нужно было на сцене выступать. А ещё, кажется, она на завтрак овсянку варит. Бе-е-е…

— Не любишь овсянку?

— А ты?

Отрицательно качаю головой после пары секунд молчания.

— Нет, не очень. Я бы сейчас, если честно, с удовольствием съела маминых драников.

— Каких дарников?

— Драников. Это такие оладьи из картошки. Не пробовала?

— Нет, кажется, — Анюта закусывает нижнюю губу. — Вера, а ты можешь попросить Татьяну Павловну приготовить дарников?

— Драников, — снова поправляю и щелкаю её по кончику носика. — Могу, но у меня есть идея получше. Только сначала нам обеим нужно привести себя в порядок.

Дружно встаём с постели и вместе совершаем все утренние ритуалы. Анюта корчит мордочки отражению в зеркале и щёткой взбивает пасту во рту до густой пены, пачкая подбородок белой «бородой». Потом так же вместе спускаемся вниз.

— Ранние вы сегодня пташки, — улыбается Татьяна Павловна и откладывает полотенце, которым только что вытаскивала формы со свежим хлебом из духовки.

Он ароматно пахнет на весь дом, возвращая этим стенам уют, который обычно теряется в холодном блеске мрамора и складках тяжёлых штор.

— А что у нас сегодня на завтрак? — Сую нос в кастрюлю. — Овсянка?

— Овсянка, овсянка. Растущим организмам полезно начинать день с овсянки, — наставительно поучает Татьяна Павловна. — А как день начнёте, так он и пройдёт, верно?

— Мы с Верой хотим драников!

— Да, я… Извините, — неловко мнусь, — можно мы с Анютой скромно займём одну конфорку и сковороду? Мешать вам не будем.

— Хотите ребятёнка к кухне приучать?

— Нет, я…

— Полезное занятие. Анечке будет интересно. Думаю, овсянка сегодня может подвинуться из меню. А вы, Вера, берите на себя командование в таком случае.

Через десять минут кухня превращается в съёмочную площадку кулинарного шоу. На столе материализовывается гора картошки, миска, яйца, соль, мука. По стенам разбегаются солнечные пятна, в которых танцует пыль. Анюта в повязанном поверх платья огромном фартуке забирается на небольшой стульчик, чтобы быть выше.

— Музыка нужна, — тянусь за телефоном. — Без музыки драники не получатся.

Включаю свой плейлист.

Показываю Анюте, как держать тёрку и прижимать картофель, чтобы не стесать себе кожу. Анюта следит с таким вниманием, словно я показываю ей сложные хирургические манипуляции. Щёчки розовеют, глаза блестят. Она счастлива. А я счастлива вместе с ней.

Если бы моя девочка была жива, я учила бы её тому же самому. И мы бы тоже стояли где-нибудь на тесной кухне, вдыхая запахи домашней еды.

Отгоняю мысль, пока она не успела глубже проникнуть в голову.

Аромат жареной картошки расстилается по кухне и вытекает в коридор. Солнечные лучи подсвечивают лёгкий пар над сковородой. Музыка превращает всё это в настоящее волшебство, и мне кажется, само старое поместье решило вдруг нам подыграть, сбросив с себя этот серый, мрачный налёт, которым оно обычно объято. В его обычно строгих стенах появляется что-то живое, тёплое, неправильное для этого интерьера, но очень правильное в глобальном смысле.

Первая партия золотистых драников остывает в широком блюде. Анюта облизывается и нетерпеливо притопывает ножками.

— А что это у нас здесь происходит? — Раздаётся вдруг строгое от двери.

Резко оборачиваюсь с деревянной лопаткой в руках.

Градский.

В простой домашней одежде и с чуть растрёпанными, влажными после души волосами, что добавляет ему опасной привлекательности. Он останавливается у порога, прислоняется плечом к косяку.

— Доброе утро, папочка! — Вопит Анюта и срывается в его объятия. — А мы с Верой готовим!

— Правда? — Андрей с готовностью подхватывает дочь. Улыбается. Привычная суровость лица отступает, а складка между бровей исчезает, будто её никогда и не было. — И чья же идея?

— Наша общая с Верой! Хочешь попробовать?

— Папа всегда хочет попробовать то, что выглядит и пахнет вот так, — он отлипает от косяка, подходит с Анютой ближе к столу.

Татьяна Павловна театрально вздыхает.

— Андрей Юрьевич, предупреждаю сразу: это заговор против овсянки. Я не подстрекатель, а лишь свидетель.

— Запишем вас в соучастники. А музыка зачем?

— Так веселей! Пап, ты когда-нибудь танцевал на кухне?

— Ужасный компрометирующий вопрос. Отказываюсь отвечать на него без своего адвоката, — усмехается Андрей и тянется к дранику.

— Горячо ещё…

Градский, прищурившись в мою сторону, всё-таки берёт драник, осторожно откусывает. Несколько секунд молчит, жуёт не спеша, а я слежу за выражением его лица, как за вердиктом присяжного. Кусаю нервно губы.

— Ну? — Не выдерживает Анюта. — Вкусно?

— Да я язык сейчас проглочу!

— Нет, папа, ты всё напутал! Глотать нужно драник, а не язык!

— Да, действительно, чего это я?

— Наверное, ты влюбился!

Градский перестаёт жевать. Его вопросительный взгляд мечется с меня на Анюту и обратно.

— С чего ты взяла?

— Ты влюбился в драники, поэтому у тебя голова думать перестала.

— А… — рассеянно. — Верно. Всё так и было.

Он ставит Анюту на стульчик у плиты, проводит пальцами по волосам, откидывая назад влажные пряди. Но лицо его отчего-то остаётся странно-озадаченным.

— Развлекайтесь, дамы. Пойду немного поработаю.

— Ты позавтракаешь с нами, пап?

— Обязательно. Позовёте, когда всё будет готово. А это я, пожалуй, возьму в дорогу, — он подцепляет пару драников из тарелки. — Путь на второй этаж не близкий, мне понадобятся силы.

Переводит взгляд на меня. За этой обыденной репликой скрывается что-то ещё: его взгляд задерживается на моём лице чуть дольше, чем положено, скользит по собранным в шишку волосам, по закатанным рукавам свитера. Я прекрасно осознаю, как выгляжу, и по какой-то странной причине мне не хочется выглядеть ни лучше, ни аккуратнее. Нравится, что он видит вот это — живую меня, настоящую. Поэтому позволяю смотреть.

— Развлекайтесь, — снова повторяет и выходит.

А наше кулинарное шоу, полное улыбок и громких разговоров продолжается.

Смех, музыка, аромат свежего хлеба и горячей картошки переплетаются в один общий, очень правильный мотив. Ловлю на себе тёплый, одобрительный взгляд экономки и отвечаю ей такой же улыбкой.

Кажется, поместье Градских делает осторожную попытку стать домом.

И именно в этот момент, когда кухня похожа на маленький островок счастья, из коридора раздаётся иной звук: резкий, отрывистый стук каблуков. На пороге возникает Элла в идеальном белом брючном костюме, словно Снежная Королева, случайно забредшая на нашу кухню.

— Что за балаган? — Холодно припечатывает и вытягивает она губы.