Глава 24

Анюта съёживается как котёнок. Опускает глаза, прячет руки за спину.

— Элла Борисовна, — мягко и вежливо вступается Татьяна Павловна, — а мы дранички жарим. Анюту приобщаем к…

— К кухне?! — Элла презрительно выгибает бровь. Она переводит взгляд на дочь. — Аня, что за вид? Что это у тебя на щеке, мука? Почему коса такая кривая? А в чём твоё платье? Ты выглядишь как поросёнок.

— Я… мы просто… — лепечет Аня и прячет лицо в ладошках.

Машинально делаю шаг ближе, закрывая её от ледяного взгляда Эллы.

— Элла Борисовна, это я предложила. Мы уже заканчиваем, через пять минут кухня будет в идеальном порядке.

— Это ты предложила? А скажи мне, с каких пор у тебя есть полномочия что-то предлагать? — Прищуривается. — Тебе не кажется, что ты слишком много на себя берёшь для простой няньки?

Хочется ответить, что ребёнок последние полчаса был счастливее, чем за многие дни до этого. Но при Ане влезать в перепалку — значит втянуть её в чужую войну. Поэтому я глотаю слова, что вертятся на языке.

Элла медленно проходит вперёд. Брезгливо рассматривает горку драников, изучает словно особо мерзкий экспонат под стеклом, кривит лицо.

— Элла Борисовна, да вы попробуйте. Очень вкусно. Давайте, я вам чаю налью, — Татьяна Павловна быстро вытирает руки о передник и хватается за чайник.

— Я к этому ни за что в жизни не притронусь. Татьяна, вчера я отдала тебе распоряжение подготовиться к визиту моих подруг. Не ожидала такого непослушания. Что именно в моём приказе оказалось для тебя непонятным?

— Всё понятно, Элла Борисовна, — Татьяна Павловна пристыжённо тупит взгляд в пол.

— И это вы называете завтраком для ребёнка? Жареная жирная картошка. Прекрасно! Осталось только сосиски кинуть и газировкой запить.

— Элла Борисовна, но ведь иногда можно и…

— Я не просила тебя комментировать, — отрезает Элла, не глядя на Татьяну Павловну. — Я попросила накрыть на стол. Сегодня ко мне придут люди, для которых важна репутация, настроение и эстетика. Вы получили мой список?

— Да, Элла Борисовна, всё куплено, — тихо.

— Тогда избавьтесь, пожалуйста, от этого, — она лениво кивает в сторону горки драников. — Слышите? Полностью. Я не хочу, чтобы мои подруги увидели этот трэш.

Анюта дёргается.

— Мамочка, но можно мне хотя бы…

— Элла Борисовна, Анюта очень просила… — начинаем мы одновременно.

— Аня просила — Аня забудет. Дети хотят много чего. Иногда съесть килограмм конфет, иногда с балкона спрыгнуть. Для этого и существуют взрослые, чтобы отличать желание от глупости и блажи. — Она наклоняется к дочери, нагибаясь почти до её уровня. — Правда, Анечка? Ты же не хочешь быть толстой и нездоровой девочкой, верно?

— Я… Я просто хотела с Верой…

— Ты хотела быть приличной девочкой, — жёстко поправляет Элла. — А приличные девочки не бегают по утрам в муке по кухне как поросята.

Татьяна Павловна шумно втягивает воздух, но всё же берёт себя в руки.

— Элла Борисовна, драники уже готовы. Может, оставим хотя бы пару…

— Татьяна, — Элла разворачивается к экономке и скрещивает руки на груди. В голосе появляется сталь. — Я сказала: убрать. Всё, до последней крошки. А если ещё раз я увижу эту самодеятельность, вы обе вылетите отсюда как пробки. И ещё. Вера просто няня. Не кулинарный блогер, не повар и уж точно и не хозяйка дома. Пусть каждый занимается своим делом. Ваше — следить за ребёнком. Уяснили?

Хочется спросить, с какого момента готовить вместе завтрак стало преступлением, но я чувствую, как уткнувшаяся в меня Аня дрожит мелкой дрожью. Сейчас любые мои слова отзовутся по ней рикошетом. Поэтому я просто киваю.

— Уяснила.

— Вот и замечательно, — Элла обводит кухню ещё одним долгим, брезгливым взглядом. — Татьяна, у тебя десять минут. И выключите, наконец, эту чёртову музыку. Здесь вам не дешёвая столовая.

Она разворачивается и уходит тем же отрывистым, нервным шагом, с которым пришла. Каблуки отдаляются по коридору, и только когда звук окончательно стихает, Анюта всхлипывает.

— Я… я думала, мы будем есть вместе, — шепчет. — Ты же обещала… драники…

Опускаюсь на корточки, беру её за холодные ладошки.

— Анют, мы ещё сто раз пожарим драники, — виновато смотрю в её огромные зелёные и повлажневшие глаза. — Договорились? Это будут наши секретные завтраки. Устроим настоящий заговор.

— И с Татьяной Павловной?

— Обязательно, — кивает экономка, быстро вытирая глаза тыльной стороной ладони, будто что-то попало. — Никуда я от ваших заговоров не денусь.

Она берёт блюдо с драниками, задерживается на мгновение, а потом перекладывает несколько штук на маленькую тарелку и подмигивает нам.

— Эти — повару. На пробу. Остальное… уберу. Как приказано. Где-то у меня оставался очищающий чай Эллы Борисовны. Заварю покрепче. То, что нужно этим тощим задницам. Хорошо, что не выбросила…

Татьяна Павловна снова бросается в работу.

Анюта, не скрывая счастливой улыбки, уплетает драники. Я же едва сдерживаю злость на мир, что так несправедлив. На взрослых, которые путают воспитание с унижением. На себя, потому что я должна была защищать Анюту, но не смогла.

Эти драники вдруг становятся чем-то гораздо большим, чем просто завтрак. Для Анюты — это маленькое счастье, которое у неё попытались отнять.

Рядом гремит посудой Татьяна Павловна, делая вид, что страшно занята делами, хотя по тому, как поджаты губы, мне ясно, что злюсь здесь не я одна.

Не ясно мне лишь одно.

Почему Градский терпит Эллу в этом доме?