Глава 25

К обеду дом меняется до неузнаваемости.

Ещё утром он был наполнен запахом картошки и смехом, музыкой и солнцем. Сейчас же всё вокруг больше напоминает декорации к фильму про светских львиц: хрустящие скатерти, блеск фужеров, тонкие тарелки с крошечными закусками, пирамидки ягод и сыров.

Подружки Эллы одинаковы как на подбор. У всех гладкие волосы, томные голоса, безупречные стрелки на подправленных хирургами глазах. И один и тот же взгляд — оценивающий, скользящий по мне так, будто я пустое место. Собственно, именно так они и думают, потому что без стеснения обсуждают всё подряд, пока я помогаю Татьяне Павловне и расставляю на столе ещё закуски.

— Слышали, что муж Симоны Маркарян заключил сделку с зарубежным инвестором? Симона ходит раздутая, как жаба, словно сама приложила к этому руку.

— Конечно, приложила. Точней, подложила. Себя. — Хихикает одна из подруг Эллы. — Я слышала, что новый партнер Арсена запал на его жену, а тот и рад был поделиться.

— Чему удивляться? Я всегда говорила, что Симону он подобрал на панели. Она же эскортница, причём не самая хорошая.

— Любви все статусы покорны, — кивает Элла, философски взмахивая в воздухе фужером, и тут же отвлекается на телефон. — Извините, девочки. Это мой косметолог…

Она поспешно выходит из столовой. Её подруги же, словно по команде, подаются друг к дружке через стол. Раздаётся шёпот, похожий больше на змеиное шипение.

— Боже, что она сделала со своими губами? Мне кажется, или они стали ещё больше?

— Скоро они перестанут двигаться. Клянусь, мне кажется, они вот-вот лопнут!

— Ужас… У Эллы напрочь отсутствует чувство меры.

— Откуда ему взяться? Кофманы никогда не отличались чувством меры. Что Борис, что его дочурка.

— До сих пор не понимаю, почему Андрей связал себя с этой семьёй. Такой уважаемый мужчина, из такого древнего, благородного рода. И эта… Выскочка, чей папа наворовал бабла. Ещё и с головой не дружит. Не знаю, девочки, не знаю… Если бы я была женой Градского, я бы не выпускала его из постели. А она, мало того, что вечно где-то пропадает, так ещё и позволяет супругу нанимать молоденьких девиц.

Все взгляды вдруг обращаются на меня. От пристального внимания рука с графином вздрагивает, напиток проливается на стол.

— Ещё и совершенно некомпетентных девиц, — закатывает глаза одна из гиен.

— Думаешь, он взял её, чтобы работать? Я тебя умоляю… Все они так говорят. А потом этих «работниц» бедные жёны обнаруживают в постелях своих мужей.

— Так, что я пропустила? — Возвращается Элла. Она растягивает плотоядную улыбку и садится на своё место. — Наверняка меня обсуждали?

— Что ты, дорогая! Мы тут говорили о твоей няньке. Ты правда совсем не переживаешь?

— О чём мне переживать?

— У них у всех одна цель. Подожди, дотянется и эта до хозяина. Они всегда тянутся.

Элла, словно только сейчас осознав моё присутствие в этой комнате, одаривает меня красноречивым взглядом с головы до ног. Брезгливо морщится.

— Брысь отсюда, — машет, как на муху, — нечего уши греть.

Почти бегом уношусь из столовой. Анюта скучает на кухне, болтает в воздухе ножками и отстранённо чиркает по бумаге восковым карандашом.

— Как там наши ведьмы? — Хмурится Татьяна Павловна.

— Разводят ритуальный костёр. Долго обычно длятся эти посиделки?

— Если не давать им в руки алкоголь, то скоро разойдутся по домам. Надеюсь, очищающий чай скоро начнёт действовать, — подмигивает экономка.

Анюта спрыгивает на пол, вцепляется в край моего свитера.

— Вера, мы можем пойти погулять?

— Не знаю, если моя помощь больше не нужна…

— Идите, Вера, идите, — Татьяна Павловна кивает на окно, — погода сегодня хорошая, нужно ловить последние солнечные деньки.

Сбегаем с Анютой во двор.

Свежо. Солнце низкое, осеннее, почти не согревающее, однако яркое. Воздух прозрачен до звона. Дорожки, отсыпанные гравием, тянутся в глубь сада, а горка у детской площадки ещё чуть влажная после ночного инея, но Анюта, конечно, не боится.

— Вера, а можно я покатаюсь?

— Только аккуратно. И не вздумай съезжать головой вниз, договорились?

— Я же уже большая! — Возмущается, но тут же смеётся и пулей несётся к горке.

Остаюсь на террасе. Облокачиваюсь на перила, вбираю в себя прохладный воздух. Улыбаюсь, наблюдая, как Анюта карабкается по лестнице, а потом съезжает, раскинув над головой ручки. Солнечные лучики путаются в торчащих из-под шапки светлых волосах.

Становится зябко. Машинально потираю плечи ладонями, жалея, что не прихватила куртку.

На плечи неожиданно ложится что-то тяжёлое и тёплое. Плед? В ту же секунду чувствую чуть уловимый запах мужского парфюма.

— Застудитесь, — спокойно говорит Андрей, стоя так близко, что между нашими плечами остаётся лишь пара сантиметров. Его пальцы всё ещё лежат на краю пледа, и я чувствую сквозь ткань их тепло.

— Спасибо, — кутаюсь, устраиваясь в своём коконе поудобнее. — Почему вы не с гостями?

— Видимо, старею. Дольше двадцати минут в этом террариуме находиться не могу.

Мы замолкаем. Стоим совсем рядом у перил и наблюдаем за Анечкой, которая снова карабкается на горку и периодически машет нам рукой, чтобы мы не думали, что про нас забыли.

— Странное ощущение. Сколько себя помню, этот дом был серым и мрачным. — Произносит Андрей, не отрывая от дочери взгляда.

— Да, в последнее время погода радует нас солнцем.

— Может, дело не в погоде?

— А в чём?

— Что-то изменилось в самом доме, Вера. Изменилось с вашим появлением в нашей жизни.

Горячая волна заливает шею. Сердце, до этого работавшее в привычном штатном ритме, сбивается и долбит втрое чаще положенного.

— Не преувеличивайте. Я всего лишь няня.

— А я неплохо анализирую, — спокойно возражает Андрей. — И вижу разницу. Анюта стала чаще улыбаться и смеяться. Она бегает, прыгает, стоит на ушах, спорит, торгуется и рассказывает какие-то невероятные истории. Я и забыл, когда в последний раз так часто слышал в стенах этого дома детский смех, а сейчас… Сейчас Анюта стала нормальным ребёнком.

— Она и была нормальным ребёнком.

— Конечно. Я не совсем об этом. Раньше, до вашего появления, она была другой. Замкнутой, осторожной до болезненности. А вы будто зарастили её шрамы. По крайней мере, они больше не кровоточат каждый день.

Он сжимает перила чуть сильнее. Костяшки пальцев белеют. Локоть едва заметно касается моего, и это крошечное соприкосновение отзывается внизу живота нелепым, но очень живым толчком.

Смотрю на Аню — она как раз съезжает с горки, задрав руки вверх, и кричит что-то нечленораздельно-счастливое.

Она тоже залечивает мои, — мысленно отвечаю Андрею, но вслух, конечно, не произношу.

— Просто у разных детей разные погодные условия вокруг. У кого-то солнце, у кого-то обледенелый ветер.

— В этом доме впечатляющий сквозняк, — криво усмехается Андрей. — Я стараюсь прикрыть от него Анюту своей спиной. И спасибо, что ваша спина теперь закрывает её с другой стороны.

Снова замолкаем.

Ветер шевелит листья, баюкает невысокую траву. Ёжась, задеваю Градского локтем и ловлю себя на мысли, что не предпринимаю ни единой попытки вернуть дистанцию.

— Вера, — Андрей произносит моё имя на выдохе, — я знаю, что не могу просить вас об этом. Но всё же спрошу.

— Слушаю.

— На следующей неделе, в понедельник, мы летим в Красноярск.

— Я помню.

— Вы не хотели бы слетать с нами? Со мной и Анютой.

— В Красноярск?

— У меня там дела. Давно назревшие. — Он наконец отрывается от перил и поворачивается ко мне почти полностью. Его взгляд становится тяжёлым, внимательным, и теперь уже он изучает моё лицо с той же тщательностью, с которой обычно читает свои документы. — И… заодно я хотел бы показать дочери город, в котором вырос.

Мысли естественным образом утекают к маме. Она ведь знает, что выходные я провожу дома. Ждёт меня. Мы и так катастрофически мало видимся в последнее время, а я уже пообещала ей, что на следующей неделе у меня будет больше свободных деньков из-за отъезда Градского и Анюты.

— Андрей, я… это надолго?

— Два-три дня, не дольше. Я понимаю, что вы не обязаны соглашаться. Но… — он чуть морщит лоб, будто ему непривычно просить, а не распоряжаться, — я был бы вам безумно благодарен. И, разумеется, готов всё компенсировать. В тройном размере.

— Дело не в деньгах.

— Я знаю. Но это единственный язык, на котором я более-менее умею оформлять просьбы, — с очевидной самоиронией.

Он делает полшага ближе. Его ладонь ложится на мои предплечья. Лёгкое, незапланированное касание, от которого по коже идёт волна мурашек. Андрей явно это чувствует, замолкает на секунду, но не отступает.

— Попробую ещё раз, по-человечески. Вера, мне было бы спокойнее, если бы вы были рядом. И Анюте тоже. Ей нужен человек, которому она доверяет.

Льстит ли мне это?

Чертовски… И я сама на себя злюсь за то, что позволяю себе эти сомнения. Я должна быть твёрдой, отстоять своё право на свободные выходные. Но мне нечего отстаивать, и в выставлении щитов нет смысла, ведь Андрей не приказывает, а просит.

— Что ж… Если мама будет не против…

Андрей выдыхает с заметным облегчением, словно всё это время стоял, затаив дыхание.

— Тогда давайте начнём с разговора с мамой, — кивает. И только после этого всё-таки отнимает ладони. — Мне важно, чтобы и вам было спокойно. Чтобы вы не чувствовали, будто я вынудил вас принять это решение.

— Поздно, — усмехаюсь, не глядя на него. — С тех пор, как я приехала в этот дом, я постоянно чувствую что-то неуместное.

Осекаюсь, осознав, как двусмысленно это прозвучало.

Уголки губ Андрея снова приподнимаются.

— Вера, спасибо вам.

— За что?

— За то, что в этом доме стало светлее.

Поправив плед на моих плечах, Андрей уходит в дом.