Глава 39

Не знаю, сколько проходит времени после того, как всё заканчивается. Минуты тянутся вязко, лениво, почти сонно. Лежу, удобно устроившись у Андрея на плече и слушаю, как размеренно и тяжело бьётся его сердце. Всё ещё не могу до конца поверить, что это правда случилось.

Не приснилось. Не придумалось. Не было какой-то опасной, сладкой фантазией.

Это правда.

Я правда лежу сейчас рядом с Андреем Градским в его постели, совершенно оглушённая, разомлевшая, с растёкшимися мыслями и телом, которое до сих пор помнит каждое его прикосновение.

Господи…

Если бы кто-то сказал мне ещё неделю назад, что всё зайдёт так далеко, я бы рассмеялась ему в лицо или сбежала. Скорее уж сбежала.

А теперь не бегу, очень даже наоборот — лежу, вцепившись пальцами в простыню, и боюсь пошевелиться лишний раз, будто одно неловкое движение может спугнуть этот странный, хрупкий покой, разрушить эту мягкую идиллию.

Из приоткрытого окна тянет едва заметной прохладой. В спальне тихо, темно, спокойно. До невозможности спокойно. Настолько, что мне начинает делаться тревожно, как и всякий раз, когда жизнь перестаёт вращать меня как на сумасшедшем аттракционе. Ведь я прекрасно знаю, что за каждый миг счастья следует расплата.

Сама не замечаю, как напрягается всё моё тело. Зато замечает Андрей.

Он проводит ладонью по моей обнажённой спине вверх-вниз успокаивающе, почти лениво.

— В чём дело?

— Ни в чём.

— Вера.

В его голосе нет нажима. Только усталое спокойствие человека, который уже знает наверняка, что я чем-то встревожена.

— Правда ни в чём. Я просто думаю.

— Это я как раз понял.

— И?

— И мне не нравится твоё лицо, когда ты думаешь таким образом.

— Каким?

Он чуть поворачивает голову. Чувствую, как шевелятся его губы у меня в волосах.

— Будто заранее готовишься к удару.

Молчу, потому что он, конечно же, прав. Не могу заставить себя признаться в том, что меня на самом деле так беспокоит.

— Вера, мы ведь это уже проходили. Я спрашиваю, что не так. Ты увиливаешь. Я снова спрашиваю, и ты нехотя отвечаешь на мои вопросы. Мы можем сразу перейти к части с откровениями, чтобы я мог начать решать твои проблемы?

Шумно выдыхаю воздух через сжатые зубы.

— Андрей, если Элла обо всём узнает...

— Она и так знает, что я к тебе неравнодушен.

— Я не об этом.

Приподнимаюсь на локте, чтобы видеть его лицо. В темноте оно расплывчато, только скулы и линия носа резче обозначены светом из окна.

— Одного фото достаточно, ты же понимаешь? Одного видео, слуха, сплетни. Если она докажет, что у нас роман, если вытащит это наружу...

— Пусть сначала докажет.

— Ты сейчас так спокойно говоришь, будто мы обсуждаем прогноз погоды.

— А как мне говорить?

— Не знаю! Но меня это пугает. Очень! Ты не понимаешь. Для тебя это, может, и правда ерунда. Ты мужчина. У тебя положение, деньги, имя, статус. А я? Кто я такая? Если Элла захочет, она меня с грязью смешает. Одной фотографии хватит, чтобы выставить меня кем угодно. Охотницей за богатым мужиком. Разлучницей. Дешёвой интриганкой, которая влезла в чужую семью. И плевать всем будет, что этой семьи по факту нет. Плевать, как она себя вела. Плевать, что между мной и тобой на самом деле. Люди увидят ровно то, что захотят увидеть!

Андрей лежит неподвижно, заложив руку за голову, и смотрит на меня так внимательно, что мне становится немного не по себе.

— Ты закончила?

Я ошарашенно моргаю.

— Что?

— Это был весь список катастроф или будет ещё вторая часть?

— Ты невозможный человек!

— А ты слишком старательно хоронишь себя заживо на ровном месте.

— Я не хороню себя. Я пытаюсь думать наперёд.

— Нет, Вера. Ты пытаешься пережить беду заранее. На всякий случай. Чтобы потом не так больно было.

Стискиваю губы, потому что он опять попал. Всё-таки хороший у него сканер, что уж…

— И что, по-твоему, я должна делать? Лежать и радоваться, пока всё не рухнуло мне на голову?

— По-моему, ты должна хотя бы иногда позволять себе быть счастливой без оглядки на возможную катастрофу. Это, между прочим, экономит время и нервы.

— У тебя всё так просто.

— У меня ничего не просто.

— Но ты так выглядишь.

— Это потому, что меня с детства учили выглядеть так, будто мне всё просто.

Что-то в его голосе заставляет меня замолчать. Не просто ирония. Не привычная резкость. Что-то глубже. Старее. Больнее.

Снова опускаюсь рядом, укладываю подбородок ему на грудь. Кончиками пальцев вырисовываю по выраженным мышцам кривые спирали.

— Расскажешь?

Андрей некоторое время молчит. Я уже думаю, что он переведёт всё в шутку или просто закроется, как обычно. Но нет. Он поджимает губы и уводит взгляд в потолок.

— Моему отцу всегда было мало.

— В каком смысле?

— В прямом. Мало пятёрок, мало побед, мало дисциплины, мало собранности. Что бы я ни делал, всегда находилось что-то, что можно было улучшить. Если приносил домой четвёрку, он спрашивал, чем я был занят вместо учёбы. Если пятёрку, почему не победа в олимпиаде. Если победу, почему без блеска. В общем, тем ещё подонком был. Жестоким человеком.

Голос у Андрея ровный и сухой, но в нём ясно читается боль. Она как старый шрам, который вроде зажил, но всё равно не позволяет о себе забыть. Он зудит и пульсирует, вынуждая расчёсывать себя в кровь, чтобы снова и снова высасывать силы. Мне ли не знать. Таких шрамов на моём сердце много.

— Он не бил меня, если ты об этом подумала, — хмыкает Андрей. — По крайней мере, не так, как принято обычно представлять. Один раз дал пощёчину. Мне было лет тринадцать, я тогда повысил голос на мать. Заслуженно, кстати. Но дело не в этом. Это не было главным.

— А что было главным?

— Он умел делать так, что я чувствовал себя ничтожеством, даже если пять минут назад я искренне гордился собственными успехами. Один взгляд. Одна многозначительная пауза. Один вопрос, заданный тихо. «И это всё?» Или: «Ты можешь лучше». Или его любимое: «Ты моё величайшее разочарование».

— Господи... Андрей, мне так…

— Не надо. Не надо жалеть. Я не за тем рассказываю. Просто хочу, чтобы ты понимала, с каким человеком связалась.

Душу в зародыше все свои порывы жалости, хотя они, конечно, не уходят никуда. Мне по-человечески обидно и за этого взрослого мужчину, и за того маленького мальчика, чьи попытки заслужить любовь так старательно низводили до уровня пыли.

— А как же мама? Неужели она не могла защитить тебя?

Уголок губ Андрея нервно дёргается. Он выдыхает, проводит ладонью по моему плечу.

— Мать тоже была сложной.

— Холодная?

— Нет. Было бы проще, если бы просто холодная. Она иногда могла быть очень нежной. Могла прийти ночью, поправить одеяло, погладить по голове, принести сок, если я болел. А потом неделями смотреть сквозь, будто меня вообще нет. Она жила в каком-то своём тумане. В своих настроениях. В своей красивой, бесконечной тоске. И я никогда не знал, какая она будет сегодня. Мама, которая обнимет и обогреет, или женщина, которой на тебя глубоко наплевать.

Мне становится трудно дышать.

Кажется, чувствовать холод от матери даже больнее, чем от отца. Потому что с отцом хотя бы всё было понятно. Жестокость в лоб. Требования в лоб. А тут... надежда и пустота вперемешку. Бесплодные ожидания. И маленький ребёнок был вынужден ежедневно разгадывать этих взрослых, словно ребус.

— Когда мне было десять, я выиграл городской конкурс по фортепиано.

— Ты играл на фортепиано?

— Семь лет. Отец считал, что мужчина должен быть всесторонне развит.

— И что было потом?

— Потом мы приехали домой. Отец сказал, что я всё-таки сыграл хуже, чем мог, и один пассаж смазал. А мать, кажется, вообще не заметила, что я победил. Она сидела в гостиной у окна и плакала, потому что отец опять куда-то собрался уезжать. И я весь вечер таскал эту дурацкую награду по дому, не зная, кому её показать.

— Андрей...

— Самое смешное, что я всё равно пытался. Всё детство пытался заслужить. Его одобрение. Её внимание. Я рано понял: если буду идеальным, меня, может быть, наконец полюбят.

Отворачиваюсь, чтобы скрыть влажный блеск глаз.

— А потом?

— А потом вырос. И понял, что для некоторых людей «идеально» не существует. Это мираж, который они тычут тебе в лицо, чтобы ты всё время бежал следом, но никогда так и не догнал.

— Поэтому ты такой? Всё время собранный, всё время контролируешь и как будто заранее готов к худшему?

— Наверное. Когда ты растёшь в среде, где за спокойной интонацией могло последовать что угодно, перестаёшь расслабляться по-настоящему. Учишься быть готовым ко всему. И однажды ловишь себя на том, что в кризисе тебе проще, чем в мире.

— Потому что буря хотя бы честна, — шепчу, вспомнив его сказку.

Андрей переводит на меня взгляд.

— Да. Именно так.

— А тебя хоть когда-нибудь хвалили? По-настоящему. Не за результат, а просто... тебя?

— Кажется, нет, — равнодушно жмёт плечами.

Меня вдруг захлёстывает такая острая, почти материнская нежность к нему, что становится трудно говорить и дышать.

— Иди сюда.

— Я и так здесь, Вера.

— Нет, ближе. Иди сюда, говорю.

Андрей хмыкает, но всё же переворачивается на бок, лицом ко мне. Я обнимаю его, прижимаю к себе его тяжёлую голову, запускаю пальцы в волосы на затылке и глажу медленно, как гладила бы ребёнка.

Всё тело Андрея напрягается, становится каменным, но уже спустя пару минут он полностью расслабляется. Дышит теплом мне в щёку.

— Ты хороший, Андрей, — шепчу ему в волосы. — Правда. Очень хороший. И ты уже сделал больше, чем должен был. Гораздо больше, чем от тебя вообще можно было требовать. Тебе больше не надо никому ничего доказывать. Ни отцу. Ни матери. Никому. Тебя и так достаточно.

Его ладонь ложится мне на талию. Сгребает под себя, почти втрамбовывая моё тело в своё.

— Вот поэтому я тебя и боюсь, — бормочет сонно.

— Почему?

— Ты из меня что-то совсем не то делаешь.

— Например?

— Нормального человека.

— Кошмар какой…

— Не то слово.

Я всё глажу его по волосам. Он дышит всё глубже и ровнее.

Андрей Градский, мужчина, который кажется способным выдержать всё что угодно, засыпает у меня на руках почти так же доверчиво, как недавно засыпала Анюта после сказки.

От этой мысли у меня внутри снова что-то тихо ломается и собирается заново.

Осторожно целую его в макушку, но он уже не реагирует. Спит.

А я ещё долго лежу в темноте, не шевелясь, слушая его дыхание и думая о том, что, возможно, некоторые люди всю жизнь остаются недолюбленными детьми. Просто они вырастают, надевают дорогие рубашки, покупают дорогие машины и делают вид, что им никто не нужен.

Но это абсолютная неправда.

Ведь всем нам нужна любовь.