Глава 55

Дом…

Странно, но старое поместье больше не вызывает у меня того вязкого, почти суеверного отторжения, которое я чувствовала в первые дни. Не кажется логовом и не грозит придавить стенами.

Он вдруг сделался тем, чем и должен был быть с самого начала, — домом. Большим, старым, уставшим, скрывавшем в себе слишком много чужих тайн, но всё-таки домом. Местом, где можно запереть дверь и хотя бы ненадолго поверить, что зло осталось снаружи.

Анюта засыпает быстро. Просто отключается от усталости, едва голова её касается подушки. Она очень многое пережила сегодня. Мы с Андреем долго сидим по обе стороны её кровати и молчим, пока дыхание её не выравнивается и не становится глубоким, спокойным.

Завтра нам предстоит серьёзный разговор, нужно будет объяснить всё произошедшее. Врать наполовину и говорить правду наполовину. Рассказывать ребёнку о матери то, что ребёнок способен выдержать, и скрывать то, чего не выдержит ни один взрослый.

Но это будет завтра.

Сегодня она здесь, в безопасности. И этого уже достаточно.

Выходим из детской. Я чувствую себя не человеком, а пустой оболочкой, в которой по недоразумению ещё держится душа. Меня ведёт, и, если бы не Андрей, поддерживающий меня за локоть, я бы распласталась прямо здесь, на полу в коридоре. Но он не отпускает. Делает это как-то очень по-своему, без лишних слов и сантиментов. Просто кладёт ладонь мне между лопаток и ведёт вниз, в гостиную, мягко освещённую огнём камина.

Дальше начинается допрос, иначе не назовёшь.

Только это не полицейский допрос, не попытка поймать на лжи и не желание добить меня вопросами в тот момент, когда я и без того еле держусь.

Это способ Андрея не сойти с ума.

Разложить хаос по папкам, пронумеровать, расставить по хронологии, связать между собой то, что у нормального человека просто не уместилось бы в голове.

Он усаживает меня на диван, садится рядом, открывает планшет и с той сосредоточенной, почти суровой основательностью, которая в другое время меня бы, наверное, раздражала, собирает картину по кускам.

Когда именно я узнала о близняшке. Что сказала мама. Дословно, если возможно. Что сказали мне в лаборатории. Что именно Элла говорила в моей комнате. В каком порядке. Какие слова повторяла особенно часто. Когда я решилась бежать. Что взяла с собой. Как ехали. Где бросила машину. Какими маршрутами она велела петлять по городу. Когда именно я позвонила маме. Что говорила Тамара.

Особенно въедливо спрашивает про Эллу.

Не перебивает, когда я сбиваюсь, но и не позволяет уходить в туман. Мягко, настойчиво возвращает к сути. Уточняет, перепроверяет, просит вспомнить интонации, лица, паузы, даже жесты. Отдельные фразы записывает почти дословно. Иногда замирает, смотрит в экран планшета, и я буквально вижу, как в его голове щёлкают пазлы, как одна деталь входит в сцепку с другой, рождая новую, ещё более страшную общую картину.

Временами нас обоих пробирает озноб, не только от воспоминаний, но и от масштаба. От того, насколько долго, хладнокровно и продуманно Элла всё это плела. Как последовательно готовила почву, как аккуратно натягивала нити, чтобы в нужный момент дёрнуть за нужную.

Я и раньше понимала, что она опасна. Но только теперь, сидя напротив Андрея и вываливая на него всё случившееся, по-настоящему вижу размах её безумия.

Андрей, кажется, видит то же самое, потому что глаза его то и дело расширяются от ужаса или шока, а пальцы крепче сжимаются на несчастном планшете.

В какой-то момент он поднимается, выходит и возвращается с мятным чаем и пледом. Укутывает меня, будто я ребёнок, не способный позаботиться о себе.

Держу чашку обеими руками и долго не решаюсь сделать глоток. Даже удивительно, что мне больше не нужно никуда бежать. Я заслужила страшное право на передышку.

Андрей тоже, кажется, вымотан до предела, хотя по нему это не так заметно, как по мне.

Он откладывает планшет, смотрит на меня долго и очень внимательно.

Не так, как смотрел раньше, когда между нами всё ещё стояли недоверие, напряжение, взаимные страхи и недосказанность. Сейчас в его взгляде нет ничего от мужчины, оценивающего женщину. Только усталый, тяжёлый, почти беспощадный вопрос: почему ты несла всё это в себе одна?

Я знаю ответ.

Потому что боялась и не умела иначе. Я привыкла выживать в одиночку и не верить, что кто-то захочет взять часть моих проблем на себя. Но вслух ничего этого не говорю, только сильнее кутаюсь в плед и опускаю взгляд в чай, над которым поднимается тонкая полоска пара.

— Андрей, можно теперь я задам тебе вопрос?

Он склоняет голову к плечу. Рассматривает меня своими тёмными, гипнотизирующими глазами, а которых я привычно растворяюсь.

— Можно.

— Элла сказала, ты был помешан на идее завести ребёнка. Это так?

— Да, я… Не то, чтобы помешан, но детей я всегда хотел. И наивно полагал, что Эллу появление ребёнка изменит в лучшую сторону.

— Но если ей было не дано забеременеть… Может быть, если бы ты не пичкал её гормонами, она бы не сошла с ума так радикально?

Закусив губу, Андрей отворачивается к окну. Что-то варит в своей голове и медлит с ответом, а я напряжённо жду.

— Идём-ка, — он резко поднимается с дивана. Глаза полыхают, а свет от огня в камине освещает его лицо, делая скулы резче. — Давай.

Не дожидаясь моего ответа, он берёт меня за локоть. Тянет за собой из гостиной, а затем и из дома. На короткое мгновение мне даже становится страшно от его резких, рваных движений.

Всем телом ощущаю нервозность, идущую от него.

— Андрей, куда мы? — Всё тело пробивает крупная дрожь, а ватные ноги не желают шевелиться.

— Боишься? Меня боишься? — Как-то зло и невесело усмехается. — Я тебя не обижу, Вера. Неужели ты этого ещё не поняла?

Но моя вера в это тает, когда мы поворачиваем и выходим на тропинку, ведущую к зимнему саду. Внутренности вращаются как в стиральной машине. Я пятками вкапываюсь в землю, пытаясь избавиться от стальной хватки на локте, но ничего не выходит.

— Андрей, я не хочу туда, — тяну жалобно. — Давай вернёмся в дом!

— Сейчас подходящий момент. Раз уж мы оба сегодня обнажаем душу до костей, я не имею права утаивать от тебя это. Я должен тебе рассказать. А ты должна смотреть.

Он резко распахивает стеклянную дверь, впихивает упирающуюся меня вперёд и запирается. Очередная волна дрожи прокатывается по телу. Андрей, заметив это, скидывает пиджак со своих плеч и накидывает на мои. Нетвёрдой походкой шагает вперёд, уверенный видимо в том, что я следую за ним.

И я следую.

— Вот здесь, — он вдруг останавливается.

Обнимаю себя обеими руками и оглядываюсь по сторонам. Совершенно ничего примечательного не вижу, кроме стерильной белизны розовых бутонов, освещённых холодным светом ламп.

— Что?

— Здесь всё случилось. Когда мы с Эллой поженились, она была… нормальной. По крайней мере, мне так казалось. У неё случались вспышки ярости, но они были кратковременными. Она связывала это с циклом, гормонами и… — Андрей неоднозначно взмахивает рукой в воздухе. — В общем, через два года она забеременела. Вспышки участились, стали длиться дольше, успокоить её становилось всё сложней. В один из вечеров ей вдруг показалось, что у меня роман. Роман на стороне. Сначала она перебила всю посуду в доме, а когда этого не хватило, бросилась сюда. Всё здесь превратилось в стеклянную крошку, потому что Элла швыряла в окна цветочные горшки. Когда я пришёл, Элла стояла с куском стекла в руке.

Челюсти Андрея плотно смыкаются. Глаза становятся влажными.

Он молчит.

А я беззвучно рыдаю, без посторонней помощи промотав эту историю до конца в своей голове.

— Андрей, — тянусь к нему, но он как раненый зверь отступает.

— Вот здесь, — снова повторяет и кивком указывает на ближайший к нему куст роз. — Она стояла прямо здесь. И прямо здесь принесла в жертву своему безумию нашего ребёнка.

— Мне так жаль, Андрей. Мне так жаль… — шепчу, с трудом выталкивая слова.

— Кровь брызнула на куст белых роз. Они все стали красными. Кровь было так много, Вера. Она убегала в землю, окропляла цветы. — Он закрывает глаза. — Я никогда не смогу этого забыть. Ты спрашивала, что особенного я нахожу в этих цветах, помнишь?

— Я не знала… Я… Я никогда бы не спросила подобного, если…

— Я выращиваю их в память о ребёнке, которого потерял, не уберёг. Хочу я этого или нет, он навсегда останется здесь, Вера. В этих грёбаных стеклянных стенах зимнего сада. Я выполол все цветы и посадил на их месте белые розы. И пока они остаются белыми, всё хорошо. Это даёт мне ощущение, что я хоть что-то могу контролировать, понимаешь?

Я не понимаю многого из этой истории, однако в одном я уверена точно: Андрей Градский — такой же живой человек, со своими уязвимостями, как и все мы. Да, он старательно прячет слабости, делая вид, что их нет. А может, и сам в это верит, однако…

Я чувствую, как ему больно. И шрамы его ноют и кровоточат не меньше моих.

— Хороший мой, — протягиваю к нему руки, и на этот раз он не отступает. Позволяет мне обвить себя руками и крепко прижаться к его груди, в которой отчаянно долбит сердце. Опускает низко голову, утыкаясь лбом в моё плечо.

Чувствую, как сбивается его дыхание. Как плечи сначала напрягаются ещё сильнее, будто он сейчас оттолкнёт меня, соберётся, опять натянет свою броню. Но вместо этого его пробирает короткая, почти незаметная дрожь.

Мужчина, который годами убеждал себя, что уже всё пережил, похоронил и выдержал, наконец позволяет себе сломаться.

— Я должен был понять. Должен был.

— Ты не мог знать всего. Не вини себя, — глажу его по волосам, как гладила бы ребёнка

— Если бы я не закрывал глаза на её вспышки…

— У Эллы много масок. Ты сам говорил, она умеет быть такой, какой нужно. Умеет притворяться жертвой, больной, влюблённой, кем угодно. Ты не всемогущий, Андрей. Ты просто человек.

— Человек, который не уберёг.

— Сегодня уберёг. И меня. И Анюту. Разве этого недостаточно?

Он молчит. И в этом молчании столько упрямой, въевшейся в кости вины, что у меня сжимается сердце.

— Послушай меня, — шепчу, оглаживая большими пальцами его скулы. — Мы оба слишком долго жили так, будто обязаны были всё предусмотреть, всё вынести и всех спасти. Но мы не боги. Не всемогущие. Не железные. Мы просто люди, которым очень больно. И которые всё равно, несмотря ни на что, остались стоять и не разучились любить.

Андрей вдруг накрывает меня своими руками так крепко, что кажется, рёбра вот-вот затрещат. Он обнимает меня не как мужчина, заявляющий права, а как человек, который тоже наконец нашёл, к кому можно прислониться, чтобы не упасть.

Мы стоим среди белых роз, под холодным светом ламп, обнявшись тесно-тесно.

И зимний сад больше не кажется мне жутким местом, ловушкой или стеклянным саркофагом. Да, здесь случилось страшное — здесь оборвалась маленькая жизнь, но это не просто место боли, это и место памяти. Белые розы здесь цветут не назло смерти, а вопреки ей, как тихое, упрямое напоминание о ребёнке, которого нет рядом, но который навсегда остался в сердце отца. И, может быть, именно поэтому в этом саду больше нет для меня страха.

Только печаль.

Светлая, живая, человеческая печаль.