Глава 54

Аэропорт похож на аквариум.

Стекло, свет, холодный блеск пола и отражения, в которых люди теряют очертания и становятся похожи на бледных рыб, мечущихся под лампами. Обычно меня успокаивают такие места. Всё здесь подчинено логике маршрутов, табло, времени вылета, контролю. Но сегодня даже этот железный порядок не даёт ни малейшей иллюзии власти над ситуацией.

Мы влетаем в здание через главный вход. Люди из моей службы безопасности уже здесь, полиция тоже. Охрана аэропорта на дыбах. Служебные собаки, навострив уши, готовятся исполнять команды.

— АндрейЮрьч, на втором этаже, в зоне посадки, видели похожую женщину. И девочка с ней, — докладывает Денис, начальник охраны. — Пробили билеты.

— Ну?

— Так точно, жена ваша и дочь.

— Куда летят?

— В Казань, АндрейЮрьч.

— Задержали?

— Пока нет. Решили не пугать.

Хорошо. Хорошо, что хватило на это мозгов. Элла в своей маниакальной фазе бывает крайне непредсказуема, мне ли не знать. Слишком чётко стоит перед глазами картина из зимнего сада, и я знаю, что Элла ни перед чем не остановится, чтобы добиться своего и вынуть из меня нужные ей реакции.

Вера стоит за моей спиной. Жмётся поближе, шумно дышит и сжимает мои пальцы до боли. Отвечаю на её тревожные сигналы своими — пытаюсь через тело заставить её не разваливаться на части.

— Хорошо, я пойду туда, — киваю на эскалатор безопасникам.

— Я с тобой! — Тут же делает шаг вперёд Вера.

— Ни в коем случае. Ты остаёшься здесь, в безопасности.

— Я не собираюсь быть в безопасности, пока моя дочь под угрозой! — С твёрдостью и нажимом, несвойственным для неё.

Хотя… Я так мало знаю об этой женщине.

И если у неё хватило храбрости и отчаяния, чтобы похитить ребёнка из моего дома, вряд ли её напугает встреча с Эллой лицом к лицу. Впору серьёзно опасаться за жизнь Эллы, ведь я не уверен, что Вера не снесёт ей голову каким-нибудь метким ударом с ноги.

— Ладно, — с утрированным раздражением тяну её за собой к эскалатору.

Быстро поднимаемся наверх. Во все глаза глядим на пёструю публику — скучающих с телефонами пассажиров, сонно клюющих носами мужчин и выстроившихся в очередь за кофе женщин.

— Андрей, там! — Тычет Вера пальцем в сторону дальнего угла зала ожидания.

Элла стоит у стеклянных перил галереи. Светлое пальто, тёмные волосы, напряжённая линия плеч. Анюта рядом с ней рассеянно шаркает по полу носком ботинка, оттирая какую-то видимую лишь ей чёрточку.

Через толпу приближаемся ближе.

Аня, заметив нас, дёргается, и даже с расстояния я вижу, как на её лице проступает тот самый ужас, который предшествует приступу.

Элла тоже нас замечает. Её лицо сначала белеет ещё сильнее, потом на губах появляется странная, дрожащая улыбка. Не радостная, но явно победная.

Она быстро подхватывает Анюту на руки и пятится ближе к периллам, почти прижимаясь к ним спиной.

— Не подходи! — Голос её срывается, звенит под высоким потолком аэропорта. — Не подходи, Андрей, слышишь? Дай нам уйти!

— Элла, отойди от края.

— Нет! — Она стискивает Анюту крепче. Та тихо хнычет, уткнувшись ей в плечо. — Нет, нет, нет. Ты всё испортил. Ты опять всё испортил. Мы должны просто улететь. И всё будет хорошо. Всё будет правильно. Я всё исправлю, Андрей. Я всё исправлю, если ты только...

Она смотрит на меня с такой жадной надеждой, что меня передёргивает.

— Элла, она ведь тебе не нужна. Отпусти ребёнка.

Её лицо искажается.

— Не нужна. Мне всегда нужен был только ты! Только ты один! Аня, Вера, все они... — мотает головой, будто путается в собственных словах. — Ты не понимаешь. Не понимаешь, как я тебя люблю.

— Это не любовь.

— А что тогда?! — Взвизгивает. — Что это, по-твоему? Что?! Я дышать без тебя не могу! Мне физически больно, если ты смотришь не на меня! Меня выворачивает от одной мысли, что ты можешь быть с кем-то, спать с кем-то, улыбаться кому-то так, как никогда не улыбался мне!

Её губы дрожат. Подбородок тоже. Но голос, наоборот, становится ниже, гуще.

— Элла, давай обсудим всё, как взрослые люди. Не нужно впутывать в эту историю Анюту.

— Да наплевать! — Она вжимается в перилла плотней.

Вера тихо и болезненно стонет за моей спиной. Одно неловкое движение, и всё может окончиться катастрофой, которую мне уже не исправить.

— Остановись, Элла, прошу тебя. Я сделаю всё, что ты хочешь, только не впутывай в это Аню.

— Нет! Почему я должна останавливаться? Ты всю жизнь останавливал меня! «Тише, Элла». «Не сейчас, Элла». «Возьми себя в руки, Элла». «Ты не в себе, Элла». — Копирует она мой тон. — А сам? Сам-то ты когда-нибудь был в себе рядом со мной? Хоть раз? Хоть один чёртов раз ты посмотрел на меня как на женщину?

Она дышит часто, рвано. Глаза блестят лихорадочно.

— Ты женился на мне не потому, что хотел. Я знаю. Знала всегда. Но я была рядом. Я была твоей женой. Твоей. Я носила твою фамилию. Жила в твоём доме. Ложилась в твою постель. Я думала, этого будет достаточно. Думала, если достаточно долго быть возле тебя, ты однажды привыкнешь, размякнешь и сдашься. Полюбишь меня хотя бы из жалости, из усталости, из привычки — как угодно. Мне было плевать. Мне бы хватило даже крошек твоей любви!

Последние слова она почти выплёвывает. И в этом признании столько унижения, злости и безумной гордости одновременно, что по моей спине прокатывается ледяная волна ужаса.

— Тебе всегда было мало просто моего присутствия, — говорю тихо. — Ты хотела владеть.

— Конечно! — Элла срывается на крик. — Конечно, я хотела владеть! А как иначе? Ты принадлежал мне! Должен был принадлежать! Отец всё устроил. Ты должен был стать моим. Но ты сразу же куда-то делся. Остался телом, фамилией, подписью в документах, но внутри тебя никогда не было. Никогда! Ты всё время был где-то в другом месте, Андрей. Всегда не со мной.

Её лицо кривится, будто от судороги.

— Ты знаешь, каково это? — шепчет она вдруг. — Когда человек, которого ты любишь, смотрит сквозь тебя? Это хуже побоев. Хуже измен. Хуже смерти. Потому что ты оставлял мне надежду. Каждый день. Каждый чёртов день ты оставлял мне надежду одним своим существованием.

Молчу, потому что любое слово сейчас может стать спичкой, брошенной в лужу бензина. Элла вспыхнет, и в этом адском пламени сгорит всё вокруг.

— Ты думаешь, я хотела быть матерью? — Она переводит на Анюту взгляд, полный презрения. — Думаешь, мне нужен был ребёнок? Мне нужен был ты. Только ты. А ребёнок — лишь способ удержать тебя рядом. Я цеплялась за тебя, потому что, если отпустить, у меня внутри ничего не останется. Совсем ничего. Там пусто, Андрей. Понимаешь? Пусто. И только ты один способен заполнить эту дыру.

— Давай обсудим это. Я готов выслушать тебя, но прошу, давай не будем превращать это в спектакль.

— А потом появилась Вера… — Элла не слушает меня. — Почему ей можно было вот так просто войти и забрать то, чего я добивалась годами? Почему ей досталось твоё тепло? Почему её ты захотел спасать? Почему не меня?!

Она почти кричит уже не мне, а в собственную дыру внутри. Туда, где вместо любви давно живёт одна только чёрная, голодная, бессонная болезнь.

Аня в её руках судорожно всхлипывает.

Время кончается.

Я вижу, как лицо дочери бледнеет ещё сильнее, как дрожат её губы, как расширяются глаза. Ещё немного и начнётся приступ.

А Элла смотрит на меня, как на бога. И я с предельной ясностью понимаю, что передо мной не женщина, которая любит. Передо мной человек, который превратил свою пустоту в культ и много лет скармливал ему всех вокруг.

Она безумна сейчас. Неадекватна.

И единственный способ спасти ситуацию — дать ей то, чего она требует. Потому что если Вера сейчас рванёт к Анюте, Элла отпрянет и шагнёт назад.

А я не успею.

Аня судорожно втягивает воздух. Лицо бледнеет на глазах. Вера закрывает рот ладонью, чтобы не закричать.

Элла тоже понимает, что происходит. Но вместо того, чтобы отпустить девочку, она только сильнее прижимает её к себе.

— Нет, — бормочет быстро, лихорадочно, и встряхивает Аню как тряпичную куклу. — Нет, не начинай. Только не сейчас. Анечка, не смей. Не смей, я сказала...

Силой я дочь не отниму. Есть только один способ достучаться до Эллы.

Мне от этой лишь этой мысли хочется блевать.

Делаю шаг вперёд. Медленный и очень осторожный, будто под ногами не пол, а тонкий лёд. Вытягиваю руки вперёд открытыми ладонями — я безоружен и безопасен.

— Элла, посмотри на меня.

— Я смотрю, — шепчет.

— Ты хочешь знать, что я чувствую?

Элла моргает. Слёзы стоят у неё в глазах крупными, тяжёлыми каплями.

— Да.

Каждое следующее слово даётся мне сложнее предыдущего.

— Я люблю тебя, Элла.

На секунду весь этот стеклянный мир замирает и схлопывается.

Вера за моей спиной будто перестаёт дышать.

Элла тоже, но потом её губы медленно, ломано кривятся.

— Ты лжёшь... — почти с мольбой. Будто она сама молит меня не лгать, потому что ещё одной такой трещины внутри уже не переживёт.

— Нет.

— Лжёшь. Ты никогда... Ты не мог... Ты же смотрел на меня так, будто я грязь. Будто я болезнь. Будто тебе противно одним воздухом со мной дышать.

Делаю ещё шаг.

— Я смотрел на тебя так, потому что боялся. Боялся того, что ты со мной делаешь.

Элла судорожно втягивает воздух. Пальцы её, вцепившиеся в Анюту, чуть слабеют, но тут же снова сжимаются.

Мало.

Этого мало.

— Не надо, — шепчет она, качая головой. — Не делай так. Я не хочу подачек, Андрей. Не хочу милости. Не хочу, чтобы ты врал мне из жалости.

Аня на её руках всхлипывает.

Времени почти нет, а Элле всё ещё нужен не ребёнок. Нужна исповедь. Нужна полная моя капитуляция.

— Я не вру, слышишь? Не вру. Я пытался назвать это чем угодно, только не любовью. Ошибкой. Навязанным браком. Проклятием. Болезнью. Всем подряд, лишь бы не признавать очевидное. Но ты всё равно всегда была во мне, Элла. Даже когда я отталкивал тебя. Даже когда ненавидел. Даже когда хотел сбежать как можно дальше. Я всё равно от тебя не освободился.

Элла плачет беззвучно, без всхлипов и рыданий. Слёзы текут по её лицу, и она улыбается, как ребёнок, которому наконец дали обещанную игрушку.

— Скажи ещё, — просит хрипло. — Скажи мне это ещё раз.

— Я люблю тебя, — повторяю, и каждое слово оседает во рту горечью. — И я устал с этим бороться.

Элла зажмуривается, словно принимает удар. Словно ждала этих слов долгие годы и теперь не знает, как выдержать их вес.

Но всё равно не отпускает Аню.

— Тогда почему... Почему ты всегда выбирал не меня? Почему позволил ей встать между нами?

— Потому что я трус, — не даю себе времени подумать. — Потому что рядом с тобой всегда было слишком много боли, слишком много прошлого, слишком много твоего отца, грязи, злости, и я всё время выбирал не смотреть в ту сторону. Делал вид, что если не называть это любовью, то её как будто и нет. Но она никуда не делась.

— И ты правда... простишь? — выдыхает она. — Всё простишь?

— Всё. — Делаю ещё один шаг. Теперь между нами почти не остаётся расстояния. — Ты не виновата. Ты выросла среди чудовищ. Тебя изуродовали задолго до того, как ты научилась любить. Но я здесь. Слышишь? Я здесь. И если ты мне поверишь, мы всё исправим. Вместе.

Она переводит взгляд на Анюту. В глазах её что-то проясняется, будто она только теперь осознаёт, что держит в руках живого ребёнка, а не символ своей победы.

— А она? — С неприкрытой ревностью. — Что будет с ней?

— Я разберусь. Но сначала иди ко мне.

— Ты не уйдёшь? — Спрашивает совсем по-детски. — Не обманешь? Не бросишь меня опять?

— Нет.

— Поклянись.

Всё внутри меня сжимается в узел.

— Клянусь.

Аня широко открывает рот, не в силах протолкнуть в себя воздух. Вера рядом издаёт какой-то сдавленный звук, но всё же стоит. Господи, как же ей сейчас тяжело.

Элла опускает взгляд на Анюту. Снова переводит на меня.

В ней идёт борьба. Страшная, почти звериная битва, но любовь к ребёнку не участвует в этой борьбе совершенно. Только любовь ко мне. Или то, что она называет любовью.

Наконец её пальцы слабеют.

— Иди, — шепчу я. — Отпусти её.

Элла осторожно ставит Аню на пол.

Вера срывается с места раньше, чем я успеваю моргнуть. Подхватывает Анюту, прижимает к себе и разворачивает, заслоняя всем телом.

Элла делает шаг ко мне, и я принимаю её на себя, сгребаю в объятия раньше, чем она успевает понять, что произошло. Прижимаю крепко, фиксируя руки, спину, весь её дёргающийся, напряжённый корпус.

— Тише. Тише. Всё. Всё уже. Всё хорошо.

Она обмякает, становится ватной. Будто и не было всей этой дикой сцены. Будто ей правда было нужно лишь одно — чтобы я обнял её и подтвердил: она любима.

Со всех сторон вырастают фигуры в форме. Работают быстро, тихо, чётко. Я только успеваю отступить в сторону, как на запястьях Эллы уже защёлкиваются браслеты.

Элла даже не пытается сопротивляться, и смотрит только на меня. А в улыбке скрыта смесь нежности и безумия. И даже сейчас, лишённая свободы, она не выглядит побеждённой.

— Мы будем вместе, Андрюша. Мы всё равно будем вместе. Слышишь? Я никому тебя не отдам, никогда не отпущу…

Её уводят, невежливо подталкивая между лопаток. Элла шагает послушно, но влюблённого взгляда от меня не отрывает. Высверливает дыру в моём черепе до тех пор, пока не скрывается полностью на эскалаторе, уносящем её и конвой вниз.

Резко разворачиваюсь на пятках.

Девочки мои, сидя в обнимку на полу у стены, рыдают. Но Анюта дышит, и приступ, так и не набрав нужные обороты, ушёл. Может быть потому, что опасность миновала, а может всё дело в том, что в объятиях Веры ей спокойно.

Вера целует её волосы, виски, щёки, что-то шепчет ей без остановки, и руки её трясутся так сильно, что мне самому становится дурно от одного вида.

Опускаюсь перед ними на колени.

— Анют?

Она поднимает на меня зарёванные глаза.

— Папа...

Тихо обваливается стальная конструкция, на которой я держался весь этот долгий день. Касаюсь светлых волос дочери и позволяю себе, наконец, вдохнуть полной грудью.

Жива.

Моя дочь жива и в безопасности. А главный монстр понесёт наказание. И больше никаких смягчающих от меня. Элла получит всё, что заслужила.

— Ну что, девочки, теперь домой?