Глава 4

(Мартин)

Конечно, старые пеньки из академии чародейства и волшебства принимали желаемое за действительное. Когда они ставили эксперименты на невинных девах, им просто хотелось пощупать юное и свежее тело, и кто будет их за это винить? Вполне естественное желание, которое, впрочем, совершенно незачем привязывать ни к науке, ни к магии.

Разумеется, в Доре не было никаких сверхъестественных сил, но мне в самом деле стало немного легче рядом с ней. Просто потому, что я был мужчиной, а она — юной девушкой, пусть и мечтой конюха.

Я так и сказал после того, как мы проснулись, и Дора стала задавать вопросы.

Она надулась.

— Я уже говорила вам, что у вас злой язык? — спросила она. Я поморщился, и пуговица, которую я застегивал, выскользнула из прорези.

— Просто признайте наконец, что я придаю вам сил, — сказала Дора. Она сидела на кровати и быстрыми движениями переплетала растрепанную светлую косу. — Это ничего вам не будет стоить.

Я вспомнил нашу первую с Ингой брачную ночь, вернее, утро — Инга сидела на этом же месте, ее каштановые пышные волосы волнами сбегали по обнаженным плечам, и, задумчиво накручивая локон на палец, она спросила: в замке есть куафер? Или мне выписать его из столицы?

Наверняка теперь у нее есть все, что душе угодно. И она понимает, что жизнь удалась без моего наличия в ней.

— Ладно, — ответил я. — Ладно, невинная дева. Ты действительно восстановила мои силы, и сейчас я чувствую себя ничуть не хуже, чем утром. Конечно, на самом деле мне помог сон и лекарства, но я готов пойти на попятную, лишь бы ты не доставала меня с этой чушью.

Во взгляде Доры появилось торжество, сделав ее личико на редкость приятным. Хорошенькая девушка, ничего не скажешь. Даже очень хорошенькая.

— Вот и хорошо, — довольно улыбнулась Дора. — Что теперь, милорд? — она покосилась на часы и продолжала: — Скоро ужин, и наверняка эти волшебники снова захотят вас увидеть.

Я рухнул на кровать, как мешок, набитый невесть чем, и беспомощно разбросал руки в стороны. Дора тотчас же изменилась в лице, став испуганной и по-настоящему взволнованной, и, склонившись надо мной, опустила руки мне на грудь. Ладони были мягкими и теплыми, и я против воли вспомнил прикосновение тем утром…

— Милорд! Мартин, что с вами?

Я рассмеялся и ответил:

— Они увидят слабого и беспомощного человека, который едва остается в сознании. А больше им ничего не нужно показывать.

Если бы взглядом можно было сжигать, то на моем месте осталась бы лишь горстка пепла. Теперь Дора смотрела на меня с гневом и неподдельной обидой.

— Шутите! — воскликнула она. — Вам так нравится надо мной глумиться?

Я улыбнулся и серьезно посмотрел в рассерженные серые глаза.

— Мне нравится, что ты относишься к своей работе так, как подобает, — сказал я, внутренне признав, что мне понравилась реакция Доры на мою шутку. Она была искренней в своей заботе. — А теперь все шутки в сторону. Собираемся и едем в столовую.

Семейство Цетше было хлебосольным даже в трудные времена, что уж говорить о нынешних счастливых днях — стол был накрыт так, что сделал бы честь королевскому ужину. Меня как хозяина усадили во главе стола рядом с братом, и Энцо, убедившись, что я по-прежнему не смогу есть самостоятельно, принес артефакт. Я клевал носом, старательно изображая больного. Драконы Огюста поддерживали этот облик беспомощного и жалкого человека, и я постоянно напоминал себе, что обольщаться не стоит — я действительно еще очень слаб.

— Академия чародейства и волшебства приготовит необходимые смеси, — сказал Изи, тот самый маг, который сравнивал меня с деревяшкой. Я медленно повернул голову в его сторону: Изи и сам был похож на потрескавшееся полено, настолько морщинистой была его сухая физиономия. — Нельзя обещать, что они тотчас же поднимут вас на ноги, но в течение полугода ваше состояние улучшится.

— Полгода, полгода, верно, — поддакнул Аттель. Мне подумалось, что старый маразматик не настолько глуп, как хочет казаться. — Прости, мой милый, быстрее ты не поправишься.

Я сделал вид, что с усилием раздвигаю губы в улыбке.

— У меня хотя бы есть надежда, — выдохнул я. Дора, которая прислуживала мне за столом, активировала артефакт, и я почувствовал насыщение. Бруно зыркнул в сторону девушки таким взглядом, словно хотел разложить ее прямо сейчас, на этом столе. Невольно вспомнилась картинка, которую он внедрил в разум Доры. О Бруно ходили самые удивительные слухи и разговоры, но я не ожидал, что он такой умелец и затейник. Неудивительно, что Дора пришла от него краснее свеклы — с такими-то несуществующими воспоминаниями в голове!

— Надежда всегда есть, всегда, — проскрипел Аттель и указал на большое блюдо с осетром: один из слуг тотчас же отрезал ему самый лакомый кусочек. Огюст довольно улыбнулся и произнес:

— Непременно отведайте рыбы! Я ее выловил по дороге сюда, когда давал драконам отдых.

Некоторое время все отдавали должное ужину, а я смотрел на волшебников из-под ресниц и думал о том, кто из них сегодня должен меня убить. Ничего не придумалось — все мои гости выглядели крайне невинно.

В груди вдруг вспыхнул огонь. Я откинулся на спинку своего кресла и заскреб пальцами по рубашке, понимая, что это и есть конец. Мы не предусмотрели, мы не поняли, мы ждали нападения, которое произошло совсем не так, как мы думали. Где-то далеко-далеко закричала Дора, Энцо схватил меня за руку, и мир заскользил куда-то в сторону, во тьму и сон. И последним, что я услышал, был голос Бруно:

— Всем оставаться на местах! Именем короля!

А потом все исчезло.

* * *

Когда я очнулся, то все уже было кончено.

Собственно, картина не изменилась: господа волшебники по-прежнему сидели за столом, вот только теперь над ними парили золотистые нити пут, которые не позволяли им сделать что-то лишнее. Дора сидела на корточках рядом с моим креслом и держала меня за руку с таким испуганным и трогательным видом, что хоть картину с нее пиши. Добрый Энцо стоял рядом так, словно хотел закрыть меня от злоумышленников. В груди пекло по-прежнему, но теперь этот жар можно было терпеть.

Я поморщился, мысленно осмотрев повреждения. Сгусток чужой убивающей энергии попал в меня вместе с едой из артефакта, но был отброшен драконьей магией, что прикрывала меня. Я снова перевел взгляд на магов и с удивлением отметил, что Аттель с болезненным выражением лица потирает левую сторону груди.

Вот как! Мы считали его пеньком, но пенек оказался дубом, и этот дуб еще был готов шуметь.

— Если эта старая сволочь дернется, то я стреляю, — сказал чей-то холодный уверенный голос, и я с искренним удивлением узнал в нем голос брата. Огюст стоял чуть в стороне и держал в руке многозарядный пистолет. Весь его вид говорил о том, что младший Цетше не тот, с кем можно шутить.

Я вдруг очень обрадовался. Именно сейчас, в эту минуту я понял, что мой младший брат давным-давно вырос, он не ребенок, а настоящий мужчина. И мне одновременно стало хорошо и очень горько.

— Значит, ты все-таки оклемался, — произнес Аттель, уже не повторяя слов по своей дурацкой привычке. Все действительно серьезно. — И сумел подложить всем нам грандиозную свинью.

Он вновь дотронулся до груди, и по его лицу скользнула гримаса боли. Мне было нисколько не жаль его — он хотел убить беспомощного больного человека, который никак не мог себя защитить.

— Опустите ваше оружие, юноша, — посоветовал Бруно. Он лениво откинулся на спинку кресла и изредка подергивал пальцами — тогда нити наливались светом, а остальные маги начинали морщиться от боли. Впрочем, сейчас досада была сильнее любого физического страдания. Они ехали убивать Цетше, а он их переиграл.

— Как все это было? — спросил я. Изи поморщился — видно, он полагал, что я и дальше буду сипеть и хрипеть, как умирающий. Вот только ошибочка вышла: впервые с момента пробуждения я почувствовал себя по-настоящему живым. Все было хорошо.

— С артефактом поработали во время обеда, — сообщил Бруно, небрежно поигрывая вилкой с насаженным на нее маринованным грибком. — Все следовало выставить как несчастный случай: милорд Мартин Цетше умер при множестве свидетелей, он был слишком слаб после пробуждения, и помощь волшебников не смогла его спасти.

Дора испуганно посмотрела сперва на меня, потом на Аттеля, и в ее глазах появилась настоящая злоба, словно эти идиоты из академии покусились на того, кто был ей действительно близок и дорог. Я не знал, что можно об этом подумать.

— Когда еда попала по назначению, артефакт сработал, — продолжал Бруно. — Он должен был остановить ваше сердце, Мартин, но его отбила драконья магия, а уж я поспешил отправить удар тому, кто хотел отправить вас на тот свет.

Аттель зыркнул на него из-под насупленных седых бровей, но ничего не ответил. Что тут можно сказать? Магия всегда оставляет следы, по которым можно вычислить злоумышленника, и теперь Аттелю и его товарищам не отвертеться.

— Надеюсь, вы не сочтете меня бестактным, Бруно, — произнес я, — но я предлагаю вам выпить кофе и отправляться в столицу. Не хочу ночевать под одним кровом с теми, кто хотел меня убить.

Бруно отложил вилку с грибом и ответил:

— Что вы, Мартин, я прекрасно вас понимаю. Обойдемся без кофе. Я буду рад, если вы мне предоставите несколько парней покрепче, в дороге всякое может случиться. Разумеется, послезавтра они уже будут дома.

Я покосился на Энцо, и тот кивнул.

— Слушаюсь, милорд Мартин. Все будет немедленно сделано, господин Бруно.

Аттель устало вздохнул. Мы оба играли роль, прикидываясь слабее, чем мы были. Но я выиграл.

— Даже не знаю, Аттель, что я сделал тебе плохого, — сказал я. — Я никогда не переходил тебе дорожку и не собирался этого делать. Я считал тебя великим мастером и другом.

Мне вдруг стало очень-очень горько. Мой сон расставил все по своим местам, сделав любимую и любящую жену предательницей, которая ценила свой комфорт, а волшебника, которого я уважал всей душой — несостоявшимся убийцей, который теперь трясся за свою шкуру.

— Иногда очень трудно делиться тем, что ты успел сделать своим, — сообщил Аттель и поднялся с кресла. — Бруно, незачем медлить.

Бруно понимающе кивнул, и его сеть потянула заговорщиков к дверям. Проходя мимо моего кресла, Бруно негромко произнес:

— Его величество приказал их казнить, если заговор все-таки есть. Я напишу вам через пару дней.

— Хорошо, — кивнул я. Эйфория победы сошла, и теперь я снова чувствовал лишь усталость и беспомощность. Когда за магами закрылись двери, Огюст убрал пистолет и опустился в кресло.

— Вот так, братка. Мы их ждали с моря, а они с гор на лыжах.

Любимая пословица нашего отца пришлась как нельзя кстати. Я вздохнул и взял чашку с давно остывшим кофе. Кто бы мог подумать, что однажды мне придется спасаться от заговорщиков, которыми станут те, кого я уважал и ценил.

Магия жестокая штука. С этим ничего не поделаешь.

— Все уже позади, — ободряюще промолвила Дора. Я чувствовал, как от нее пахнет страхом — похоже, она до сих пор не могла поверить, что все уже кончено, заговорщиков увели, а мы можем спать спокойно.

Мне и самому с трудом в это верилось. Но теперь я знал, что все будет в порядке. Пусть пока я еще слаб — но это не продлится долго. Я обязательно поднимусь и снова стану тем Мартином Цетше, которого когда-то видел в зеркале.

— Да, — ответил я и улыбнулся. — Все плохое позади.

И это наконец-то было правдой.

* * *

На следующий день я решил, что набрался достаточно сил, чтоб приступить к серьезным тренировкам.

Магия не терпит простоя. Если я не буду заниматься один день, то это замечу и пойму лишь я сам. На второй день без занятий это заметят мои коллеги и конкуренты, а на третий это станет понятно всем, кто не имеет к магии никакого отношения. Я не собирался сдаваться и сразу же после завтрака приказал Энцо доставать мою теплую одежду.

— Милорд, вы действительно собираетесь на полигон? — озадаченно поинтересовался Энцо. Он был хмур и очень серьезен, должно быть, размышлял о вчерашнем разоблаченном заговоре. Я ободряюще улыбнулся и ответил:

— Разумеется. Я никогда не верну прежний уровень без тренировок.

Дора, которая стояла рядом с моим креслом, удивленно посмотрела на меня — так, словно думала, что ей послышалось. Сегодня она тоже выглядела угрюмой и невыспавшейся: наверняка, как и Энцо, всю ночь думала о заговорах и заговорщиках.

Зато Огюст оживился и энергично потер руки. Я обрадовался и его бодрой улыбке, и светлому выражению лица. Он был здесь, со мной, он обещал, что пробудет до тех пор, пока я не восстановлюсь окончательно, и поддержка брата придавала мне сил.

— Вот и славно! — воскликнул он. — Что, братка, пальба по тарелочкам?

Я кивнул, и Энцо тотчас же пошел на кухню за посудой. Помнится, давным-давно, в детстве, когда магия только проснулась во мне, я начал именно с разбивания тарелок направленным ударом. Посмотрим, собью ли сегодня хотя бы одну тарелку.

— Она самая, — улыбнулся я и сказал: — Надеюсь, сегодня хоть что-то получится.

Энцо настоял, чтоб я оделся как можно теплее, и на свою старую площадку для тренировок я прибыл закутанным во множество одежек, словно капуста. Впрочем, это были сущие мелочи: я смотрел на маленькую площадку, что приткнулась к стене замка, и вспоминал, как когда-то давно пробовал научить Огюста отражать магические удары. У него ничего не вышло, зато мы славно повеселились. Вот и сейчас он забрался на подставку для метания, Энцо протянул ему первую стопку тарелок, и Огюст довольно спросил:

— Ну что, братка? Все, как в старые времена?

Сегодня было ветрено. Деревья беспомощно мотали ветвями, рассыпая круглые красно-оранжевые листья, и Дора, которая стояла рядом с моим креслом, ежилась, кутаясь в легкую курточку не по погоде. Энцо, конечно, принарядил ее, собрав одежду со всего замка, но никто из служанок не захотел поделиться с моей сиделкой чем-то потеплее.

— Иди в замок, Дора, — посоветовал я. — Здесь холодно.

Упрямая девчонка отрицательно мотнула головой.

— Я останусь, — ответила она и, чуть ли не смущаясь, добавила: — Мне же интересно.

А, ну конечно. Она прибыла из мира, лишенного магии, и ей хочется еще раз увидеть волшебство. Я снял перчатки и принялся растирать ладони.

— Заряжай, братка, — сказал я и, когда Огюст опустил тарелки в метатель, продолжал: — Сейчас эта штука будет выбрасывать тарелки, а я попробую их сбить направленным ударом. Возможно, у меня даже получится.

Я говорил об этом нарочито спокойным тоном, но во мне все горело. Я знал, что магия жива, и ее можно вернуть регулярными тренировками, я помнил, как вспыхнула рамка со свадебным снимком в руках у Энцо, и знал, что вчера справился с задачей прикрытия. Но сейчас мне почему-то сделалось очень холодно, словно была не поздняя осень, а зима.

Я и сам не разобрал, как сказал:

— Огонь.

Воздух наполнился свистом, и первая тарелка полетела над площадкой. Руки сработали сами, выбросив маленький серебристый шар — тарелка упала где-то в кустах на краю площадки, а мой шар, не поразивший цели, растаял в воздухе.

Что ж, примерно этого я и ожидал. Внутренний озноб усилился, и я снова принялся растирать руки. Должно быть, Огюст, Энцо и Дора заметили, как дрогнуло мое лицо, потому что наперебой заговорили:

— Милорд, это же первая попытка!

— Братка, ну что ты! Не переживай так, все нормально!

— Милорд, попробуйте снова…

Я покосился на Дору, и она тотчас же добавила:

— Все получится. Правда-правда.

Это было сказано настолько трогательно и по-детски, что я лишь улыбнулся и сказал:

— Заряжай, братка.

Огюст опустил рычаг метателя, и очередная тарелка отправилась в полет. Я швырнул шарик, попробовав прицелиться получше, и вновь промахнулся. Магия скользила по ладоням, но не шла в руки, и это начинало меня раздражать.

— Еще одну, братка, — сказал я и швырнул третий шар, уже не целясь. Просто выбросил в нем свою боль, свою рухнувшую жизнь и тоску о том, чего уже никогда не случится.

Тарелку разметало по площадке стеклянной крошкой, и мир накрыло тишиной.

Некоторое время все молчали. Дора ожила первой — она восторженно захлопала в ладоши, несколько раз подпрыгнула на месте и воскликнула:

— Ура! Ура! Вы попали!

По лицу Энцо скользнула счастливая улыбка, и он ободряюще дотронулся до моего плеча, а Огюст довольно улыбнулся и произнес:

— Узнаю братку, наконец-то узнаю! Ну что, еще одну?

За время тренировки я поразил еще десять тарелок и пропустил пять — вполне приличный результат для того, кто почти три года провалялся в кровати. Я был готов тренироваться до заката — торжество наполняло меня силой и радостью — но Огюст все-таки настоял на том, чтоб мы вернулись домой. Я опомнился и обнаружил, что смертельно устал и начинаю замерзать — что уж говорить о Доре в ее курточке-лепестке, она, должно быть, совсем окоченела.

— Ну что? — я обернулся к брату. — В моей войне выиграна битва?

Огюст торжествующе улыбнулся.

— Ты и войну выиграешь, братка, — твердо ответил он. — Я знаю.

* * *

Вечер я провел в кресле возле камина. Дора сидела рядом, и я лениво думал о том, на кого она сейчас больше похожа: на предмет интерьера или на верную служанку, которая всегда на подхвате, как Энцо. Все-таки ни то, ни другое — она была чем-то большим. У меня редко завязывались дружеские отношения с людьми, в основном, в моей жизни были лишь деловые связи — но то, что я постепенно начинал чувствовать к Доре, было похоже на дружбу.

Мне это не нравилось — но не нравилось уже как-то привычно.

— Это было невероятно! — Дора до сих пор пребывала в каком-то детском восторге от моей тренировки, и ее серые глаза наполнял энергичный блеск. — Ловко вы с ними расправились! А завтра тоже будете тренироваться?

— Буду, — кивнул я. — Магия требует ежедневных занятий. Но ты со мной не пойдешь. Там холодно, а мне не нужна служанка, которая хлюпает носом.

Дора понимающе кивнула, и ее личико обрело обиженное выражение ребенка, который смиряется с судьбой.

— Забыл спросить, сколько тебе лет, — поинтересовался я.

— Двадцать, — ответила Дора. Я не сдержал усмешки: невинная дева в двадцать лет! Неужели в ее мире не нашлось конюхов? Дора заметила, что я улыбнулся, и нахмурилась.

— Что-то не так? — спросила она с нарочитым спокойствием и вежливостью. Я только руками развел.

— По нашим меркам ты старая дева. Уже два года как.

Во взгляде Доры появилась какая-то усталая тоска, и я подумал, что задел свою служанку глубже, чем следовало. Наверняка Дору и дома попрекали тем, что никто не хочет брать ее замуж.

— Наверняка это очень смешно, — с достоинством ответила Дора. — Но я не обязана давать вам отчета, милорд Мартин, особенно в таких деликатных делах.

Мне показалось, что она с трудом сдерживается, чтоб не залепить мне пощечину. Любая благородная хаалийская леди давно бы отходила меня по физиономии за беседы о старых девах.

— Я и не требую отчета, — начал было я, но Дора меня перебила:

— И то, что я невинна, еще не означает моей ненужности и бракованности. Надеюсь, вы это понимаете.

Это было сказано настолько спокойным тоном, что я ожидал, что за ним последует взрыв. Но этого не произошло.

— У тебя был жених дома? — полюбопытствовал я. Дора отрицательно качнула головой.

— Нет. Не было. Я не отходила от бабушки, какие уж тут женихи… — она шмыгнула носом и отвернулась, чтоб я не заметил, но я все равно увидел, что в ее глазах появился влажный блеск.

Ее можно было понять. Когда ровесницы выходят замуж, Дора была вынуждена ухаживать за старухой. Неудивительно, что ей сейчас тоскливо.

— Ты еще выйдешь замуж, — уверенно сказал я. — Встану на ноги, верну тебя домой, и ты начнешь все сначала.

По губам Доры скользнула очень тонкая и очень вежливая улыбка. Тепла в ней было примерно столько же, сколько в снеге на горах.

— Должно быть, по меркам твоего мира я хам, — сказал я. — Хам со злым языком, который не должен обсуждать с девушкой ее невинность.

Серые глаза сердито сверкнули.

— Вы хам по меркам любого мира, — ответила Дора. — Впрочем, я лучше промолчу, а то вы снова выгоните меня из дому.

— Я меньше всего хотел тебя обидеть, — искренне сказал я, и лицо Доры дрогнуло. — Ты хорошая девушка, просто меня иногда заносит.

Дора удивленно посмотрела на меня, словно не могла поверить, что услышала именно то, что услышала. Да и я, честно говоря, плохо верил, что сказал именно это. Я, Мартин Цетше, практически извинялся перед служанкой, я говорил с ней так, словно она была благородной дамой.

И что-то в глубине души подсказывало, что я веду себя правильно.

— Я и не собираюсь замуж, — негромко сказала Дора. — Можно подумать, все упирается в кольцо на пальце. Вовсе даже нет… я хочу найти хорошее интересное дело, посмотреть мир.

Я улыбнулся.

— Ты посмотрела не только свой мир. Мало кому так везет.

Дора скептически хмыкнула.

— Ну да… попасть в клетку работорговца. Свезло так свезло.

— Зато потом ты попала в замок Цетше, — парировал я. — Получила свободу и работу. Приключения и магию.

Дора улыбнулась, и мне понравилась ее улыбка. Она была чистой и светлой, озарявшей лицо, словно блуждающий огонек.

— Да, — ответила Дора, и мне хотелось, чтоб она улыбалась и дальше. Тогда ее лицо делалось одухотворенным и нежным, как у фей со старинных картин. — Потом стало намного интереснее.

Мысленно я задал себе оплеуху. Становиться романтиком — что может быть хуже в моем состоянии? Я должен быть сильным и циничным, должен цепляться за жизнь обеими руками, а не сравнивать служанок с феями на картинах.

Но я все-таки сказал:

— Я и в самом деле бываю невыносим. Прости меня, если я тебя обижал, это было не со зла.

Дора посмотрела на меня так, словно что-то прикидывала в уме, а потом ответила:

— Не стоит извиняться, милорд. Я знаю, что вы совсем другой, и пока в вас говорит только ваша болезнь.

— Вот как! — только и смог сказать я. Мне казалось, что в голосе Доры должна прозвучать жалость и сочувствие — но их не было.

— Да, — сказала Дора и, задумчиво дотронувшись до виска, снова опустила руку на колени. — Я видела вас настоящего и точно знаю, что однажды вы вернетесь именно таким.

— Вот как! — снова повторил я, чувствуя, что постепенно начинаю теряться. — И где же ты меня видела?

— Во сне, — просто ответила Дора. — И вы рассказали, как нужно вас разбудить.

* * *

(Дора)

Разумеется, Мартин не поверил ни единому моему слову. Хорошо, хоть не высмеял — просто выслушал рассказ о моем сне в первую ночь в замке, потом помолчал, оценивая сказанное, и ответил:

— Это был всего лишь сон, не более того.

Я ожидала именно такой ответ. Потому что иначе Мартину пришлось бы признать, что именно мое появление и разбудило его — а для этого он был слишком горд. Какая-то рабыня-иномирянка прервала сон великого Мартина Цетше и почти победила смерть — Мартин никогда такого не скажет.

Но я все-таки спросила:

— Почему нет?

— Потому что для подобных снов необходимо теснейшее сплетение умов и душ, — ответил Мартин голосом преподавателя за кафедрой. — Вещие сны, конечно, бывают, и иногда людям снится один и тот же сон… но не в нашем случае, Дора, — он сделал небольшую паузу и добавил: — Я лежал бесчувственным бревном, а ты только приехала в замок. У нас не было времени на то, чтоб узнать друг друга.

Мне казалось, что с учетом характера Мартина в этих словах должна прозвучать насмешка или язвительный укол. Но ничего этого не было. Была лишь отстраненная печаль.

— Что ж, сон так сон, — миролюбиво заметила я. Если не учитывать то, как Мартин назвал меня старой девой, наши отношения вполне могли бы стать дружескими. Теперь он видел во мне не просто тупую иномирянку, а человека.

Это не могло не радовать. Он по-прежнему был заносчивым гордецом, который цеплялся за свою силу и гордость, чтоб окончательно не прийти в отчаяние — но я знала, что это ненадолго, и настоящий Мартин вернется очень-очень скоро.

Мартин оценивающе посмотрел на меня.

— Даже удивительно, что ты не хочешь со мной спорить, — сказал он. Я пожала плечами.

— Чему же тут удивляться? Я хочу жить с вами дружно и мирно. И история с волшебниками показала, что мы вполне можем ладить.

Мартин окинул меня пристальным оценивающим взглядом.

— Расскажи о своем мире, — попросил он и расслабленно откинулся на спинку кресла.

— А что рассказать? — спросила я и поспешила добавить: — Насколько я успела понять, вы считаете нас дикарями. Недоразвитыми и ленивыми дикарями. И я не понимаю, почему так.

Мартин хмыкнул.

— Никто не считает вас дикарями. Просто никому нет дела до того, чем вы занимались у себя дома. Великие инженеры, механики, врачи сюда не попадали… — Мартин слегка нахмурился. — Да, ни разу.

— Интересно, почему так, — задумчиво спросила я. На крупную купюру клюнут все, и дворники, и академики.

— Когда-то давно я читал статью об иномирянах, — сказал Мартин. — Автор совершенно серьезно предположил, что на наживку работорговцев клюют только те, кто не нужен в своем мире. Получается, что ученые и инженеры нужны именно у вас, ваш мир правильно работает только с ними. А такие, как ты, кто продает кредиты банка, не нужны, и мир от них избавляется.

Я опустила голову и с преувеличенным вниманием принялась рассматривать узор паркета. В словах Мартина была жестокая правда. В моем мире мне было не за кого держаться, и никто не нуждался во мне. Те немногочисленные знакомые, которые у меня были, не доросли до уровня моих друзей и наверняка забыли про меня сразу же, как только я исчезла. А на мое рабочее место сразу же посадили другого бедолагу, который готов вкалывать двенадцать часов за копейки — невелика потеря.

— Похоже, ты прав, — негромко сказала я, поняла, что обратилась к Мартину на «ты», и подумала, что это не сойдет мне с рук. Но он, похоже, пропустил это тыканье мимо ушей. — Мне не к кому вернуться, и в моем мире я не нужна.

На глаза навернулись слезы, и я принялась быстро-быстро моргать, чтоб не разреветься. Мартину ведь нет никакого дела ни до моих чувств, ни до моих слез. Но он вдруг сказал с неожиданной заботой и мягкостью:

— Если ты не нужна там, это еще не повод переживать. Ты можешь пригодиться и на новом месте.

Я удивленно посмотрела на него, а Мартин добавил:

— Ты ведь еще молода, Дора. У тебя еще будет и новая жизнь, и любовь, и семья. Или интересные дела, если ты так хочешь заниматься делами. Пока ты жива, все можно исправить.

Я улыбнулась — через силу, но улыбнулась. Должно быть, великий Мартин Цетше никогда не пробовал утешать плачущих иномирян. Но надо отдать ему должное, у него неплохо получилось.

— Хочется верить, — вздохнула я. — Но только не говорите, что вы передумали и не будете отправлять меня обратно.

Мартин очень выразительно посмотрел на меня.

— Слово Цетше не тряпка, которую треплет ветер, — сухо ответил он. — Я не имею привычки сначала давать его, а потом забирать, и советую это запомнить.

Вот так, совершенно неожиданно, я задела фамильную честь Цетше. Похоже, куда ни шагни, всюду наткнешься на невиданное благородство и достоинство.

— Я рада, что это так, — ответила я. — Просто поймите, Мартин… мне страшно. Я очень хочу вернуться домой и понимаю, что возвращаться-то мне и некуда. И я чувствую только растерянность и тоску.

Я сделала небольшую паузу и промолвила:

— Конечно, я не ровня ни вам, ни вашему брату, ни вашим друзьям. Но я живая. Я человек. И я точно так же, как и вы, умею чувствовать, бояться, любить…

Я осеклась, понимая, что говорю совершенно не то, что нужно. Мартин печально усмехнулся.

— Любить… — откликнулся он и отвел взгляд, а потом произнес каким-то чужим, дрогнувшим голосом: — Иди отдыхать, Дора. Уже поздно.

Я не стала спорить.

* * *

День Тыквенника отмечали с таким весельем и размахом, словно это был Новый год. Тыквы были повсюду: таращились с подоконников, выглядывали из-за дверей и выстраивались на лестницах, корча самые невероятные рожи. Из тыквенной мякоти готовили еду, и я невольно прикрывала глаза от удовольствия, ловя ароматы с кухни. Драконов Огюста тоже угостили — он рассказал, что звери остались довольны.

— А им не холодно тут? — поинтересовалась я перед тем, как братья Цетше отправились на полигон. — Все-таки зима.

Огюст только рукой махнул.

— У них же внутреннее пламя. Они спокойно спят на снегу и не волнуются.

Жаль, что у меня такого не было. Мне хотелось посмотреть, как Мартин снова будет сбивать тарелки направленным магическим ударом, но перспектива замерзнуть на холодном ветру совсем не радовала. Некоторое время я постояла у окна, глядя, как Мартин легким движением правой руки выбрасывает серебряные сгустки пламени и разбивает тарелки одну за одной, а потом решила посмотреть, что еще интересного есть в его комнате.

Это было какое-то неправильное, чуждое любопытство. Я всегда знала, что шарить по чужим вещам нехорошо — и все-таки открыла маленький книжный шкаф.

Тома, тома, тома — множество книг в истертых обложках. От позолоты остались лишь редкие чешуйки, а растрепанные корешки словно говорили о том, что неважно, каков вид у этих книг — внутри они хранят подлинные сокровища. «История магии», «Введение в артефакторику», «Принципы работы направленного магического воздействия», «Магия слова» — от названий веяло тяжелым духом тайны, которая не любит, когда к ней прикасаются непосвященные. Такие тайны способны убивать.

Назад

1…5678

Вперед

Я перевела взгляд на очередную полку и увидела тонкий конверт, лежавший на книгах. Повинуясь все тому же зову, который заставил меня открыть шкаф, я взяла конверт и, открыв его, увидела то, что в нашем мире назвали бы фотографией. Мартин — красивый, веселый, одетый в легкий светлый костюм, сидел на скамейке в саду, среди пышно цветущих роз. Девушка, которая стояла рядом, прильнув к его плечу, тоже улыбалась, и в ее улыбке было торжество победителя.

Это могла быть только жена Мартина. Та самая Инга, которая уехала и развелась с ним почти сразу же после того, как он уснул.

Меня пронзило жалостью и гневом. Мне было невероятно, до дрожи жаль Мартина — сейчас, глядя на снимок, я видела, что он всем сердцем любил свою жену. Этого не подделать — ни этого счастливого взгляда, ни всей атмосферы тепла, которой так и веяло от куска плотной бумаги. Он любил эту идеальную красавицу с точеной фигуркой фарфоровой статуэтки и легкомысленно подкрученными локонами — и она бросила его сразу же, как только от нее потребовалось что-то в ответ.

— Тебе не надо было его мыть, — негромко сказала я, глядя на Ингу. — Ни кормить, ни менять белье. Тут слуг полный замок, есть, кому этим заняться. Тебе надо было просто оставаться рядом, вот и все…

Инга смотрела на меня веселыми глазами, в которых сейчас была лишь тьма и полное безразличие. А когда-то она наверняка смотрела на Мартина с любовью — он не дал бы облапошить себя притворством или женским кокетством, он любил и был уверен, что его чувство взаимно.

Но все оказалось по-другому. Я не знала, почему мне сейчас настолько обидно за Мартина. В конце концов, он совсем недавно не считал меня за человека и готов был выкинуть из замка среди ночи. Но сейчас я смотрела на снимок и чувствовала презрение и боль, словно Инга обидела человека, который был по-настоящему мне дорог.

— Какая ты все-таки гадина, — сказала я и в этот момент ощутила укол в палец.

Я зашипела, отдернула руку. На подушечке указательного пальца выступила крупная капля крови, и кровь была на снимке. Я перевернула его и посмотрела на обратную сторону — но там было не за что зацепиться или уколоться.

Снимок был, как скорпион, который ужалил меня и тотчас же убрал жало.

А потом ковер вдруг оказался как-то слишком близко, и я вдруг поняла, что упала. Рука наливалась огнем и болью, комната Мартина качалась так, словно превратилась в огромный корабль, попавший в шторм, и ее безжалостно крутило во все стороны. Я летела куда-то вниз, в наступающую тьму, и не знала, то ли мне мерещится, то ли я действительно слышу голоса:

— Дора! Дора!

— Братка, осторожно! Не трогай… не тро…

— Да что за дьявольщина…

— Нет! Не бери это!

Черные волны постепенно утихли, и я наконец-то смогла открыть глаза. Рука по-прежнему болела, но мне почему-то было ясно, что опасность позади, и я чудом смогла избежать большой беды. На ковре рядом со мной сидел Мартин и медленно водил пальцами по моей голове, а Огюст стоял чуть поодаль и рассматривал брошенный снимок так, как могут рассматривать ядовитую змею, которую смогли вовремя заметить и убить.

— Мартин… — прошептала я, чувствуя, что плачу. Мартин провел ладонями по моему лицу, и прикосновение было таким, что мне захотелось закричать от того чувства, что сейчас переполняло мою душу.

— Молчи, — ответил он. — Молчи. Ты попала под направленный удар. Он был старый, но… — Мартин кашлянул, ему и самому было сейчас несладко.

— Мы пришли вовремя, — закончил Огюст его фразу. Присев на корточки, он вынул из кармана складной ножик и, раскрыв его, поддел снимок одним из лезвий и перевернул. Огюст всмотрелся в снимок, и его лицо сделалось тяжелым и мрачным.

— Я так и знал, братка, — сказал он. — Ты заснул не случайно.

* * *

Спустя полчаса и две чашки горячего чая на травах я наконец-то пришла в себя, и боль отступила. Огюст сидел на кровати рядом со мной и аккуратно поил меня чаем с ложечки, Мартин расположился в кресле и, надев специальные перчатки, изучал снимок.

Он был искренне встревожен, он волновался за меня так, словно я значила для него намного больше, чем простая служанка, которая помогает ему одеваться. Я до сих пор чувствовала прикосновение его пальцев к голове и к лицу, и это ощущение заставляло меня дрожать.

— Это был риск, милорд, — сказала я, глядя на Мартина. — Вы могли пострадать.

Мартин посмотрел на меня так, будто не мог понять, о чем я говорю, будто мои слова были странными и дикими.

— Цетше всегда спасают тех, кто в беде, — сказал он с уже знакомым гонором. — Это единственно возможное и правильное поведение.

— Она права, братка, — заметил Огюст и вдруг улыбнулся: — Но как ты кинулся! Словно никакого сна и не было, и все твои силы при тебе.

Мартин отвел взгляд. Ему действительно становилось легче с каждым днем, и я невольно этому радовалась. Значит, совсем скоро появится тот Мартин, которого я видела во сне. Настоящий Мартин Цетше, сильный и благородный волшебник.

— Так что там? — спросил Огюст, мотнув головой в сторону снимка, который Мартин до сих пор не выпускал из рук. Будь моя воля, я бросила бы его в камин, чтоб от Инги и воспоминаний о ней остался бы лишь пепел.

Мартин осторожно взвесил снимок в ладонях и сказал:

— Внедренное заклинание. Очень-очень старое, почти выдохлось. Будь оно свежим, наша Дора бы уже умерла.

Я поежилась. На мгновение мне стало очень-очень холодно. Смерть прошла мимо, зацепив меня краем плаща, и это невесомое призрачное прикосновение было настоящим.

— Можешь определить, когда его сделали? — спросил Огюст. — И на кого именно?

Мартин горько усмехнулся, и я поняла, что знаю ответ. Знаю и боюсь, что он окажется правдивым.

— На меня, конечно, — ответил он. — На кого же еще? И знаешь, что самое интересное?

— Что его сделали незадолго до того, как ты уснул, — ответил Огюст, и Мартин утвердительно качнул головой.

— Совершенно верно, братка. Я должен был умереть, — он поднялся с кресла и, медленно пройдя по комнате, бросил снимок в камин. Я радостно смотрела, как по бумаге побежал огонь — вот снимок вспыхнул и рассыпался по поленьям зеленоватыми искрами.

В комнате мелькнула тонкая лента мятного запаха и исчезла. Мартин очень медленно снял перчатки и вернулся в кресло. Было видно, что он очень устал — не столько от дел, сколько от понимания того, что его сон был подстроен.

— Я брал его в день эксперимента, — произнес Мартин, откинувшись на спинку кресла. — Это мой счастливый снимок, он мне нравится… — по губам Мартина скользнула горькая улыбка, и он поправился: — Он мне нравился. И заклинание ударило меня исподтишка, я и не заметил ничего.

— А потом ты активировал заказ для его величества, — сказал Огюст. — И он отбил заклинание, но отдача погрузила тебя в сон.

Мартин кивнул.

— Все верно, братка. Если бы не заказ, я бы умер к вечеру. От каких-нибудь естественных причин.

Его лицо сейчас было мертвенно-бледным, словно кто-то надавал Мартину пощечин, прилюдно унизил его, а потом изувечил и оставил умирать. Мне было так жаль его, что я с трудом сдерживала слезы.

— Поэтому Инга и уехала, — сказала я. — Испугалась, что кто-то станет копать и выкопает ее причастность к твоему сну. А покушение на убийство — это не шутки. У нас с этим все серьезно, и у вас наверно тоже.

Я снова назвала Мартина на «ты», но ни он, ни Огюст этого не заметили. Мартин провел ладонями по лицу, вздохнул и признался:

— Я раздавлен, Дора. Просто раздавлен. Да, ты права, — он посмотрел на Огюста и сказал: — Там след ее магических нитей, братка. Это она.

Должно быть, именно поэтому он и сжег снимок — не хотел лишний раз видеть его и понимать, что любимая жена приложила руку к тому, что случилось. Мартин снова провел рукой по лицу, и я вдруг с ужасом поняла, что он плачет. Именно сейчас, в эту минуту, его жизнь разрушилась по-настоящему, похоронив Мартина под обломками.

Я вдруг поняла, что сижу рядом с креслом, обнимаю Мартина, как ребенка, и глажу по голове. Надо же, и сама не заметила, как соскочила с кровати… Мартин уткнулся влажным лицом в мое плечо, и я вдруг по-настоящему почувствовала, как рушится и его фамильная гордость, и опора на магию, и все то, что заставляло его жить. Он любил Ингу, а она не просто бросила его умирающего, а приложила руку к его беде. И ничего ему не помогло. Ни волшебство, ни семейная честь, ничего.

Мартин сейчас был ребенком, который потерялся в темном лесу и не мог найти дороги домой.

Огюст подошел и тоже обнял его. Я разобрала едва слышные слова, которые он шептал Мартину на ухо:

— Братка, держись. Мы с тобой. Справимся, перебедуем. Держись.

Мартин не отвечал. Я чувствовала его горячее лицо на своем плече и знала, что никакими словами не исправить и не вылечить ту боль, что сейчас терзала его. Нужно просто ждать и держать его за руку — и постепенно все закончится.

И еще я знала, что это самый грустный день Тыквенника, который когда-либо отмечался в замке Цетше.

* * *

Эту ночь мы провели вместе.

Постепенно Мартин успокоился, и какое-то время оставался мрачным уже не из-за того, что Инга хотела его убить, а потому, что мы с Огюстом видели его слезы. Мужчинам не положено плакать ни в этом мире, ни в моем, и у Мартина появился еще один повод считать себя униженным до глубины души.

Я считала, что все это пустяки. Если в твоей душе поселилась боль, то ее лучше всего выплеснуть со слезами.

— Что вы будете делать? — спросила я, когда Мартин отстранился от меня и смахнул влагу с покрасневших щек. Он недовольно покосился на меня, свидетельницу своей слабости, но видимо увидел во мне лишь понимание и сочувствие, а не насмешку. И это его успокоило.

— Ничего, — ответил он. — Что тут можно сделать?

— Отправить эту дрянь за решетку, — хмуро ответил Огюст и тотчас же добавил: — Впрочем, ты сжег снимок. Мы ничего не докажем.

Мартин усмехнулся и ничего не ответил. Я сейчас понимала, почему он отправил этот снимок в огонь. Не могла объяснить это понимание словами, но знала, что на его месте поступила бы точно так же. Потому, что когда вместо любви оказывается грязь и сор, то бросить его в камин — лучшее, что вообще можно сделать.

— Есть у меня один товарищ в столице, — сказал Огюст, и сразу стало ясно, что этот товарищ из тех, с кем надо держать ухо востро. — Напишу ему, пусть наведет справки о том, чем сейчас занимается твоя бывшая супруга.

Мартин покосился на брата, и его лицо нервно дрогнуло.

— Незачем, Огюст, — сказал он. — Пусть живет, как хочет. Мне сейчас надо думать не об этом.

Огюст улыбнулся и поднял руки ладонями вперед.

— Сколько угодно, братка, это твое дело. А мое — наказать мерзавку, которая хотела тебя убить.

Огюст хмыкнул и покачал головой.

— Она стала бы наследницей Цетше. Забрала бы все. Замок, земли, счета в банках. А вот не выгорело.

Мартин каким-то нервным жестом дотронулся до переносицы. Я погладила его по плечу, и он взял мою руку и крепко сжал пальцы. Мне сразу стало спокойнее за него.

— Я даже не знаю, братка, что было не так, — я боялась, что голос Мартина будет дрожать — но нет, теперь он был ровным и почти спокойным. Мартин просто признавал, что совершил ошибку. — Я бы сделал для нее все.

Его рука дрогнула и сжала мою руку еще сильнее.

— Ей не хотелось твоей любви, — устало заметил Огюст. — Ей нужны были деньги Цетше, которые она могла бы тратить, как захочет.

По лицу Мартина скользнула судорога, словно сейчас он испытывал настоящую боль.

— Я дал бы ей денег. Неужели все упиралось только в это?

— Таким, как она, не хочется просить, — я решила, что теперь и мне можно вставить слово. — Такие хотят быть полноправными хозяйками. Жить по своей воле.

Мартин покосился на меня и вдруг сказал, обращаясь к Огюсту:

— Мне что-то нехорошо, братка.

Это было неудивительным.

Мартина уложили в постель, Энцо принес лекарства, и, после того, как он ушел, я вдруг посмотрела на часы и поняла, что день Тыквенника подходит к концу. Осеннее ленивое солнце сползло за горы, и мир затопило тьмой, которая кажется вечной. Осенью всегда думаешь, что солнце не вернется — но все-таки оно возвращается.

Когда за Энцо и Огюстом закрылась дверь, я встала у кровати Мартина и с самым спокойным и доброжелательным видом спросила:

— Что-то еще, милорд?

Видит Бог, во всей этой суете и беготне я совсем забыла о том, как снимок меня ранил. Едва заметно саднил палец там, где осталась крошечная царапинка, вот и все. Мартин провел ладонью по одеялу и сказал:

— Снимай туфли. Ложись.

Я прекрасно его понимала. Когда тебе больно, то хочется, чтоб рядом был кто-то живой. Тот, кто разделит твою боль. Послушно сняв туфли, я опустилась на кровать, и Мартин негромко произнес:

— Я должен извиниться. Я был несправедлив с тобой.

Возможно, мне следовало поотпираться для вида: ну что вы, ничего особенного, все хорошо — но я решила, что сейчас не тот случай, когда следует проявлять вежливость.

— Да, порой вы меня задевали очень глубоко, — призналась я. — Но думаю, теперь все будет по-другому.

Светильники на стенах начали медленно гаснуть. Скоро останется гореть лишь один, справа от кровати, и спальня погрузится во мрак. Я вдруг подумала, что снова лежу в одной кровати с мужчиной, что в комнате жарко, и что Мартин снова держит меня за руку.

Все чувства вдруг обострились до предела. Я и подумать не могла, что мир может быть настолько насыщен красками, звуками и запахами. И от этого мне на какой-то миг сделалось страшно — настолько, что я сжала пальцы Мартина и обернулась к нему.

— Я надеюсь, — признался Мартин. Бледный и осунувшийся, он сейчас выглядел так, словно увидел себя и свою жизнь со стороны — и ему не понравилось. Его жизнь была лишь руинами, но Мартин готов был начать все заново. Я видела эту готовность и в блеске его глаз, и в сжатых губах.

— Так и будет, можете мне поверить, — сказала я твердо и решительно. Лампы гасли, Мартин смотрел в потолок и был одновременно рядом со мной и где-то далеко — в прошлом, в воспоминаниях, в минувшей жизни, которая вдруг взяла и нанесла ему удар.

— Я просто хотел любви, — признался Мартин. — Любить и быть любимым. Оказалось, это слишком много для одного меня.

Я вздохнула. Что тут можно сказать? Я разделяла его тоску и знала, что однажды боль пройдет, и все будет хорошо. Обязательно будет. Какой бы темной ни была ночь, утро всегда наступает.

— Вы еще очень молоды, Мартин, — я могла лишь повторить то, что он говорил мне. — Вы еще обязательно будете счастливы.

Он вздохнул.

— Спи, — ответил Мартин, и последний светильник погас.