Глава 5

(Мартин)

Честь и гордость семьи Цетше всегда была для меня щитом и опорой. Так меня воспитывали, такими были мои предки. Но сейчас я лежал в темноте и думал, что оказался слаб — и не нашел поддержки в том, на что всегда хотел опереться.

Мой мир окончательно утратил смысл. И надо было искать опору в чем-то другом.

Ночь была густой-густой, темной и угрюмой. Тыквенные фонари погасли — уже к утру их доедят светлуны. Дора лежала рядом со мной, дышала тихо-тихо. Я вдруг подумал о ней с непривычной для себя нежностью. Иномирянка, мечта конюха — и великий и ужасный Мартин Цетше, которому она вытирала слезы. От такой картины только смеяться, но смешно мне не было.

Все кончилось. Все прошло. Надо было жить дальше, но я пока не знал, как это делать. Лежал в темноте, смотрел туда, где едва заметно выделялся силуэт окна, и думал о том, что наступает зима. Скоро горы укутает снегом, небо станет серым и низким, и задуют ветры, выбивающие дух морозными кулаками. Мы с Ингой обычно уезжали из замка на зиму и проводили время до весны на юге, в приморском поместье семьи Цетше. В это время там цветут абрикосы, птицы вьют гнезда. Однажды я сидел у моря и думал о том, что наконец-то и у меня есть свое гнездо.

Мне захотелось подняться с кровати и постучать головой о дверцу шкафа, чтоб выбить из нее все дурные мысли. Интересно, чем в это время занималась Инга? Размышляла, как меня убить? У меня больше нет семьи, нет. С этим трудно смириться, я проснулся меньше недели назад — но это сделать все-таки придется.

Дора что-то пробормотала во сне и вдруг села на кровати и обернулась в мою сторону. Один из светильников среагировал на движение и тотчас же ожил, залив комнату теплым золотым светом. Дора смотрела так, что я на мгновение испугался, что она заболела какой-то из своих иномирянских болезней.

— Что с тобой? — почему-то шепотом спросил я. Дора слепо дотронулась до лица и ответила:

— Ты умеешь проверять, есть ли в человеке магия?

Это было сказано так, что впервые за долгое-долгое время меня охватило неприятным липким страхом — тем самым, который парализует, а не подстегивает.

— Могу, — ответил я. Это было самым простым действием в практической магии. Все ученики могли с ним справиться уже на первом уроке, оно почти не требовало сил.

— Проверь, пожалуйста, есть она во мне, — попросила Дора, и в ее глазах мелькнули слезы. Наверняка ей просто приснился кошмар, и она до сих пор не могла опомниться. Я сел с ней рядом, взял ее за руку и сказал так, словно обращался к ребенку:

— В тебе ее не было, когда ты появилась в замке Цетше. Это точно. Но я проверю, если тебе так будет спокойнее. Бояться нечего.

Дора вздохнула и с надеждой посмотрела на меня. Я бросил в ее сторону крошечную искорку, и, когда та проплыла над головой Доры, заметил, что ее цвет не изменился.

— Нет, — сказал я. — В тебе по-прежнему нет магии, Дора. И потом, волшебство не может появиться просто так. Оно либо есть с рождения, либо нет.

Дора вздохнула с облегчением и, прикрыв глаза, легла на кровать и снова завладела моей рукой. Я вдруг понял, что уже довольно давно она обращается ко мне на «ты» и ведет себя крайне вольно. Впрочем, сейчас это меня не задевало, это казалось простым и правильным, и я сам себе удивлялся.

Возможно, мой брат прав. Пройдет совсем немного времени, и все сословные различия окончательно сотрутся, сметенные ветром новой эпохи.

— Точно? — спросила Дора. Я кивнул.

— Точно. Тебе просто приснился дурной сон.

Дора шмыгнула носом и сказала:

— Я никогда такого не видела. Я… — она помедлила, собираясь с духом, и продолжала: — Я была кем-то другим, не собой. Очень опасным кем-то. И знаешь… я хотела твоей смерти. Чтоб тебя не было.

Вот вам и здравствуйте.

Мне подумалось, что это нормально. Дора эмоциональна и впечатлительна, как и положено девушкам ее возраста, и на нее, конечно же, повлияло то, что за моей головой сперва приехали маги из академии чародейства и волшебства, а затем обнаружился убийственный артефакт, заготовленный моей бывшей женушкой.

— Ты просто переволновалась, — уверенно сказал я. — Неудивительно, что тебе снятся чудовища.

Дора всхлипнула.

— Я ведь сама была чудовищем, — сказала она. — И мне это не понравилось.

Ну еще бы. Редко кому по-настоящему приятно убивать. Дора была явно не из таких людей.

— Рассказывай, — произнес я. — Как все было?

Дора повозилась, устраиваясь поудобнее. Я вдруг подумал, что именно это мне сейчас и нужно. Живой человек рядом. Хороший человек.

— Я шла в подземелье, — прошелестел ее голос. — Низкий такой, сводчатый потолок… Потом появился зал, темный… И в центре был ты. Ты просто стоял ко мне спиной, а я почему-то так ненавидела тебя в это время, что мне было тесно с тобой в одном мире. Вот и все, потом я проснулась.

Да, это был всего лишь страшный сон. Пока Дора говорила, я запустил еще одну искру над ее головой — ничего, ни малейшего следа магии. Хотя было в ее рассказе что-то, что заставляло меня испытывать какое-то внутреннее неудобство, словно кто-то действительно стоял за моей спиной и хотел нанести удар.

Возможно, я тоже стал излишне впечатлительным.

— Спи, — негромко сказал я. — Утро вечера мудренее.

— У нас тоже так говорят, — негромко откликнулась Дора и закрыла глаза.

* * *

Утром пошел первый снег.

Я проснулся от того, что в комнате вдруг стало очень светло — за окном неторопливо кружили снежинки, и мир стал белым-белым. Снег стер рыжий цвет лесов, укутал горы, надел пушистые шапки на башни замка. Конечно, зима быстро мне надоест, я не любил зиму, но в появлении первого снега всегда было что-то волшебное. Обыкновенное чудо, которое должно быть одинаковым во всех мирах.

Дора спала, уткнувшись лицом в подушку. Платье разметалось вокруг ног, и я заметил, что ноги у нее очень красивые — стройные, мягко обтянутые чулками. К ним хотелось прикоснуться. Но я, разумеется, не стал делать ничего подобного — просто ушел в ванную и, включив воду, посмотрел на себя в зеркало.

Незнакомец, которого я увидел после пробуждения, постепенно уходил. Я знал того человека, который сейчас смотрел на меня из зеркала, я снова становился собой. Умывшись и приведя себя в порядок, я вдруг оторопело опустился на край ванны — я вдруг понял, что без малейших проблем и усилий сам поднялся с кровати, побродил по комнате и пришел сюда. Еще вчера такие фокусы заставляли меня покрываться холодным липким потом. А сейчас все было в порядке, я чувствовал себя вполне свежим и сильным.

Получается, старые маразматики из академии чародейства и волшебства все-таки были правы? И недаром царь Шломо в свои девяносто лет спал в объятиях невинных дев и был силен, как юноша?

Я выглянул из ванной — Дора по-прежнему спала. Светлые волосы разметались по подушке, левая рука расслабленно лежала на складках одеяла. Только сейчас я заметил на пальце Доры тоненькое серебряное колечко.

Значит, меня все-таки оживила сила невинной девы. Ну и хорошо, значит, признаем этот факт и не будем упираться.

Я переоделся, довольно отметив, что делаю это спокойно, уверенно и без посторонней помощи. Приоткрыл дверь спальни, выглянул в коридор — никого. Утром после дня Тыквенника всегда было так: тихо, сонно и лениво, все всегда вставали на два часа позже. Но по коридору уже брел сытный запах традиционного хаалийского завтрака — на сковородках шкворчал бекон и яичница таращила желтые глаза.

Я бесшумно прикрыл за собой дверь и пошел в сторону комнаты Энцо. Мой добрый друг наверняка уже проснулся, а мне нужно было с ним поговорить.

Мы столкнулись на лестнице, и Энцо какое-то время смотрел на меня так, словно увидел привидение. Я придержал его под руку, чтоб он не оступился, и, улыбнувшись, сказал:

— Это я. Все в порядке.

Энцо был, мягко говоря, изумлен.

— Милорд, — произнес он, не сводя с меня взгляда. — Вы без трости?

Я кивнул.

— Без трости, Энцо. Все в порядке, думаю, что она мне больше не понадобится. Я чувствую себя вполне здоровым.

Энцо помедлил, а потом вдруг обнял меня с той искренностью, с которой отец мог бы обнимать сына. Я почувствовал, как кольнуло сердце, и произнес:

— Спасибо вам, Энцо. За все, что вы делали и делаете для меня.

В глазах моего друга появились слезы — похоже, он действительно не ожидал ни того, что я окончательно пошел на поправку, ни того, что поблагодарю его за доброту.

— Мне нужно поговорить с вами, — произнес я. — Вы ведь знаете, что случилось вчера?

Энцо сразу же стал серьезным — миг искренности и душевного тепла отступил, сменившись готовностью делать свою работу.

— Да, милорд, — кивнул Энцо. — Милорд Огюст рассказал мне все подробности. Что вы собираетесь делать?

— Пойдем в мой кабинет, — сказал я. — Это долгий разговор.

Когда мы вошли в кабинет, я сел за свой старый письменный стол и некоторое время сидел молча, глядя на аккуратные стопки бумаг и тетрадей. Вот мои записи по артефакторике, вот тетради с чертежами магических схем, а вот и книги — по ним я работал, создавая заклинание для его величества… На столе все было так, как я и оставил в тот злополучный день. Кто бы сказал, что прошло почти три года?

— Я все сохранил так, как было при вас, — произнес Энцо, заметив направление моего взгляда. — Только убрал реактивы в шкаф. На всякий случай, мало ли…

— Вы все сделали правильно, Энцо, — сказал я и откинулся на спинку стула. Я ждал первого укола усталости, но по-прежнему чувствовал себя свежим и бодрым. — Огюст рассказал вам, что Инга хотела меня убить?

Энцо утвердительно качнул головой.

— Да, милорд. Откровенно говоря, я не могу в это поверить. Я понимаю, что это правда, но…

Я полностью разделял это чувство. Мне тоже было трудно поверить в то, что Инга хотела моей смерти. Что это из-за нее я почти три года пролежал бесчувственным чурбаком. Но мне пришлось это сделать.

— Это только часть проблемы, — сказал я. Энцо вопросительно поднял левую бровь, тотчас же напомнив мне моего отца — тот всегда так делал.

— Что же еще, милорд?

— Дора, — сказал я. — Пока не знаю, как это произошло, но у меня есть все основания утверждать, что она принадлежит к сноловцам.

Энцо посмотрел на меня так, словно я позволил себе матерную брань на приеме у его величества.

— Сноловцы? — переспросил он. — Но ведь их уже нет. Последнего обнаружили еще в прошлом веке…

Он окончательно растерялся. Я кивнул.

— Она поймала мой сон, как только появилась в замке, — сказал я. — И видимо, я как-то направил ее силы, чтоб проснуться. Дора пересказала мне свой сон, она видела меня в подвалах замка Цетше — а эти подвалы снились мне почти три года. Я сидел в кресле, читал книгу о хаалийских филинах и не мог выйти.

Энцо провел ладонями по лицу, и этот жест был таким, что я невольно ощутил дрожь.

— Я решил, что это совпадение, — продолжал я, — и ничего не стал говорить Доре. Но сегодня ночью она поймала уже не сон, а энергетический отпечаток вчерашнего заклинания. И это уже намного хуже.

Лоб Энцо прочертила глубокая морщина — он все понял. Он не был магом, но прочел очень много книг по магии, и знал, что я имею в виду.

— Она может умереть, — сказал Энцо. — Поймает какой-нибудь сон, и на этом все закончится.

Я кивнул.

— Если сделать для нее защитный артефакт, то она будет жить долго и счастливо. Но у меня сейчас нет для этого ни ингредиентов, ни условий, — я помедлил, крутя в руках перо. Оно было чистым, а чернильница рядом — наполненной. — Именно Дора меня разбудила, и я должен ответить добром за добро. Завтра мы отправляемся в столицу, Энцо. Я хочу, чтоб ты поехал с нами.

Энцо посмотрел на меня с благодарностью и надеждой, словно увидел за столом не меня, а человека, который был намного лучше и сильнее, чем я.

— Разумеется, милорд, — ответил он. — Я прикажу слугам собрать все необходимое.

* * *

(Дора)

У семьи Цетше был собственный особняк в одном из самых престижных районов столицы, и, когда Мартин вошел в дом, то слуги, которые выстроились встречать хозяев, смотрели на него так, словно видели перед собой восставшего из мертвых. В каком-то смысле это так и было — должно быть, все просто ждали, когда Мартин тихо умрет в своем сне, и никто не думал, что однажды он снова станет таким — сильным, уверенным, решительным.

— Добрый день, — сказал он тем тоном, который заставляет вздрагивать и подчиняться, и слуги поклонились и прошелестели:

— Добрый день, милорд Мартин. Добрый день, милорд Огюст.

Драконы Огюста домчали нас до столицы за три часа — несмотря на обогревающие артефакты, я замерзла так, что почти не чувствовала ни ног, ни рук. Но холод зимних небес был просто пустяком в сравнении с полетом на огромном сильном животном. Драконы сперва обнюхали нас, негромко фыркая и водя чувствительными ноздрями, а затем один из них посмотрел на меня и едва заметно повел огромной шипастой головой.

— Отлично, Дора! — радостно воскликнул Огюст. — Он тебя выбрал! Давай-ка в седло!

Меня усадили в маленькое седло, закрепленное среди гребней на драконьей спине, Огюст затянул добрую дюжину ремней и, укутав меня толстым одеялом, больше похожим на броню, сказал:

— Ничего не бойся, Дора! Он не сбросит, если не захочет — а он не захочет.

Дракон согласно фыркнул, и огромные крылья слегка дрогнули, готовясь к полету. А потом волна воздуха ударила меня в лицо, и кругом вдруг взгромоздились облака, а замок Цетше внизу стал совсем маленьким — игрушкой в стеклянном шаре, вокруг которой кружат снежинки. Рядом летел дракон с Мартином и Огюстом, и младший Цетше восторженно орал какую-то веселую и совершенно нецензурную песню…

Это было сказкой или сном. Это было невероятно.

В столичный дом Цетше я вошла уже не служанкой милорда Мартина, а помощницей и гостьей семьи. Для меня отвели небольшую комнату по соседству с хозяином дома, и, устало вытянувшись на мягкой кровати, я подумала, что все это вполне можно было бы назвать хорошим.

Вот только Мартин выяснил, что я стала сноловцем. И это могло меня убить.

Сначала я не восприняла эту информацию всерьез — меня больше потрясло то, что упрямый гордец Мартин Цетше все-таки признал, что именно я пробудила его ото сна. Но сейчас, когда мы были в столице, и Мартин сидел в своем кабинете над каталогами артефактов и ингредиентов, я наконец-то осознала, насколько все скверно.

— Мне теперь не стоит спать? — спросила я. Мартин ободряюще усмехнулся и заботливо погладил меня по плечу.

— Спи на здоровье, — сказал он. — На ближайшие пару дней я выставлю охранные заклинания, так что ты просто будешь спать без снов. А к тому времени уже приготовится твой личный артефакт, в общем, переживать тебе не о чем.

В тот момент я так растерялась, что смогла ответить лишь:

— Спасибо, Мартин. Я признательна.

— Это я должен тебя благодарить, — он вновь дотронулся до моего плеча и убрал руку. — Ты меня разбудила.

Я через силу улыбнулась. Кто бы мог подумать, что несколько дней назад этот красавец мужчина был готов выставить меня на мороз среди ночи. Вот что значит вовремя отодвинуть гордость и увидеть в том, кто находится рядом с тобой, человека, а не вещь.

В дверь комнаты постучали, и вошла маленькая рыжеволосая служанка с подносом. Я узнала ее: при встрече хозяина девушка кланялась ниже всех.

— Ваши травы, миледи.

Вот как. Похоже, теперь лекарства пьет не только Мартин, но и я. Девушка поставила поднос на прикроватный столик и добавила:

— Милорд Мартин и господин Бруно ждут вас в библиотеке.

Бруно! Я невольно села, не совсем понимая, что именно чувствую. При мысли о том, какое именно воспоминание он вложил в мою голову, меня бросало одновременно и в жар, и в холод. Волшебник покинул замок с арестованными, но цветные картинки никуда не делись, всплывая перед глазами в самый неподходящий момент.

Впрочем, мне нечего стыдиться. Я выпила отвар — такой горький, что сбивало дыхание — и послушно отправилась в библиотеку.

Бруно, сидевший на диванчике, сейчас не выглядел ни угрюмым, ни пугающим — просто джентльмен в скромном черном одеянии, который заглянул в гости. Зато стойка возле него действительно пугала — увешанная самыми невероятными инструментами, она заставляла вздрагивать и искать пути отступления.

— Сноловец? — спросил Мартин, стоило мне войти в библиотеку. Бруно бросил в мою сторону цепкий оценивающий взгляд и ответил:

— Да. Сноловец. Хотя и очень-очень слабенькая.

Мартин откинулся на спинку кресла и устало прикрыл глаза.

— Ты часто такое видел у иномирян? — поинтересовался он. Бруно пожал плечами и принялся перебирать инструменты на стойке.

— Я вообще не рассматриваю иномирян, — признался он. — Мне в них ни пользы, ни интереса. Рабов я не держу, — Бруно вытащил нечто, похожее на щипцы с десятком зубьев, и сказал: — Ну-ка, подойди сюда.

Я послушно приблизилась к нему, стараясь не смотреть ни на стойку, ни на инструменты. Щипцы клацнули где-то за моей головой, и я закусила губу, чтоб не вскрикнуть. Представилось, что Бруно успел вскрыть черепную коробку и сейчас с интересом копается в моих мозгах, а я ничего не чувствую и не могу сопротивляться.

— Что там? — спросила я. Щипцы щелкнули еще один раз, и Бруно повесил их на стойку и взял очередной инструмент самого пугающего вида. Я бы убежала — да ноги приросли к полу.

— Мартин, советую тебе садиться за диссертацию, — сказал Бруно, и инструмент защелкал настолько громко и пугающе, что я даже присела. — Бери меня в соавторы, и мы перевернем научный мир. Тем более, в академии чародейства и волшебства сейчас нет ректора. Амзуза сидит на замещении и клянет весь белый свет.

Мартин только фыркнул.

— Нет, это точно не по мне. Не хочу сражаться с этим старьем каждый божий день.

— Ну и зря, — ответил Бруно. Я вдруг обнаружила, что от страха покрылась потом с ног до головы. — Она действительно сноловец, причем ее иномирное происхождение позволяет ей ловить клочки чужой магии. Вот твой лоскуток. А вот этот, — за спиной снова защелкало, — от твоей жены. Очень тонкий и старый, но он все же есть. Любопытно, очень любопытно.

Бруно бросил инструмент на стойку и похлопал меня по плечу. Оцепенение миновало, дав мне возможность двигаться, и я почти без сил опустилась в кресло возле стола Мартина. Я хотела дотронуться до головы и убедиться, что с ней все в порядке, но мне страшно было поднять руку и прикоснуться к затылку.

— И что мне теперь делать? — спросила я. Голос прозвучал на удивление жалобно. Бруно щелкнул по стойке, и она негромко заскрипела и, сложившись вместе со всеми инструментами на своих ребрах, нырнула в раскрытый саквояж.

— Тебе — ничего, — ответил он. — Сноловчество это не болезнь и не увечье, это, скажем так, определенная особенность твоего организма. Но она может убить тебя, если ты уловишь, например, петлю Меркавы.

Название заклинания прозвучало очень пугающе и почему-то знакомо.

— А что это? — спросила я. Бруно выдернул из кармана носовой платок и принялся тщательно оттирать пальцы от невидимой грязи.

— Это коллективное заклинание, которое соединяет нескольких магов, — ответил Бруно и посмотрел на Мартина. — Защитная решетка просто отличная, поздравляю. Честно говоря, не думал, что у тебя хватит на нее сил.

Мартин улыбнулся и развел руками: вот так, справился вопреки всему.

— Думаю, ее хватит, — сказал он. Бруно согласно кивнул.

— На первое время вполне достаточно. А там и артефакт поспеет. Я уже приготовил кое-какие разметки.

Он нырнул в саквояж и вынул несколько свернутых в трубочку листов. Мартин поднялся, взял бумаги и, разложив их на столе, некоторое время всматривался в схемы. Я тоже посмотрела — разумеется, ничего не поняла, но черные тонкие линии показались мне живыми. Они двигались — неторопливо, очень осторожно, словно не хотели, чтоб эти волнообразные движения кто-то увидел.

У меня закружилась голова, и я вцепилась в подлокотники.

— Удивительная схема, — с глубоким уважением и восторгом исследователя произнес Мартин и, взяв с подставки перо, окунул его в чернильницу. — Я бы добавил еще несколько узелков силы вот здесь, — на желтое поле легла еще одна черточка, — и здесь. Как думаешь, вытянет?

Бруно нахмурился и несколько минут пристально изучал схему, а затем указал на переплетение линий в центре и ответил:

— В принципе, может вытянуть. Но только надо будет усилить здесь и еще вот тут, — указательный палец волшебника, украшенный тяжелым серебряным кольцом, ткнул в бумагу.

— Камни? — предположил Мартин. — Как раз две штуки в гнезда.

Бруно кивнул и оценивающе посмотрел в мою сторону.

— Тебе повезло, Дора, — заметил он. — Ни одна служанка в Мире не носит бриллианты.

— Я больше не служанка, — сказала я и вдруг поняла, что он сказал.

Бриллианты? Девчонка из колл-центра, которая едва сводила концы с концами, будет носить бриллианты? Мне одновременно стало хорошо и жутко, и я смогла лишь ответить:

— Спасибо. Это неожиданно, честно.

— Это тебе поможет, — сказал Мартин. — Подвеска, которую ты никогда не должна снимать, вот и все. И больше волноваться не о чем.

Бруно свернул листки и произнес:

— Что ж, тогда завтра жду тебя на рынке артефакторов, будем закупаться. В полдень сможешь?

— Вполне, — кивнул Мартин. — Дора, пойдешь с нами, камни должны откликнуться именно на тебя, а не на нас.

Мне показалось, что у меня сейчас ужасно глупый вид.

— И вот еще что, — сказал Бруно так, что стало ясно: скверные новости он приберег напоследок. — Огюст все мне рассказал, и я навел справки. Твоя бывшая жена вчера вернулась в столицу. Не замужем, владеет двумя доходными домами. Конечно, это просто предположение… но возможно, она захочет встретиться с тобой.

Я испуганно посмотрела на Мартина. Он неторопливо перебирал вещи на столе, пытаясь скрыть волнение, но получалось плохо.

— Что ж, — произнес он, резким движением загнав перо в подставку. — Я буду к этому готов.

* * *

Рынок артефакторов располагался в огромном здании, похожем на дворец, не меньше. Я так и замерла, рассматривая огромные мозаичные картины, украшавшие стены возле входа — на них в сиреневом с золотом зареве рождалась жизнь. Из водоворота красок выходили люди и животные, вылетали птицы и выпрыгивали рыбы. На мгновение мне показалось, что мозаики живые — вот лосось дернул хвостом, вот олень вскинул благородную голову в короне рогов, вот обнаженный мужчина улыбнулся своей спутнице… Мартин легонько подтолкнул меня в спину и сказал:

— Не стой, замерзнешь.

Перед нами открылись высокие дубовые двери с лиственной резьбой, и мы вошли внутрь. Меня сразу же оглушило звуками и запахами — со всех сторон неслись голоса, мелодичный звон, какие-то цокающие удары, а крепкий аромат чего-то похожего на очень дорогие духи просто выбивал слезу и заставлял морщиться. Швейцар с поклоном принял мою легкую курточку и пальто Мартина с пушистым воротником, и мы пошли к лестнице.

— Они движутся, — негромко сказала я, увидев, что статуя карлика, одетого в кудрявую шкуру, повернула голову в нашу сторону. Мартин только кивнул — для него-то все эти чудеса были не в диковинку.

— Это не просто статуи, — ответил он. — Это древние артефакты, они оценивают всех, кто входит на рынок. Потом можно будет спросить у них совета в делах, если захочется.

— А ты спрашивал? — поинтересовалась я. В зеркале сбоку мелькнула испуганная и заинтересованная девушка с длинной косой, и я узнала в ней себя. Отражение сразу же изменилось: теперь в зеркале отражалась не мраморная лестница, а морская гладь, и на светло-зеленой волне плясала золотая рыбка.

— Когда-то давно, — ответил Мартин. — Я тогда был ребенком, и мы с отцом приехали сюда в первый раз.

— А что тебе сказали?

— Что надо думать своим умом, а не надеяться на древний мрамор, — улыбнулся Мартин. — А вот и Бруно!

Бруно спускался нам навстречу — судя по бумажному пакету в руке, он уже успел сделать какие-то покупки. Сегодня волшебник выглядел вполне спокойно и мирно, в нем не было ничего пугающего, и я подумала, что постепенно начинаю к нему привыкать.

— Прекрасное утро для покупок! — сообщил Бруно, и пакет в его руке дернулся несколько раз. — В магазин Абертетта завезли золотых кивсяков.

Я вспомнила, как однажды видела в Интернете картинку с кивсяком — черная многоножка с бесчисленным количеством желтых лап вызывало лишь одно желание: зажать рот и попробовать избавиться от тошноты. Но Мартин проявил невиданный интерес.

— Уже купил? Покажи!

Бруно открыл пакет, и из него выползло круглое пушистое существо, совсем не похожее на кивсяков из моего мира. Открыв огромные темно-голубые глаза, кивсяк посмотрел на меня и негромко мурлыкнул.

— Жирненький, — одобрительно произнес Мартин. — Дюжина карун, не меньше.

Бруно лишь усмехнулся, погладил кивсяка кончиком пальца и осторожно опустил обратно в пакет.

— Три дюжины, — ответил волшебник. — Но он того стоит.

— А зачем они вообще нужны? — полюбопытствовала я. — Питомцы?

Вспомнилось, что господин Энцо купил меня на рынке всего за пятнадцать карун. Кивсяк стоил дороже людей…

— Кивсяки производят живь-пыльцу, — тоном преподавателя за кафедрой ответил Мартин. — Одной капли хватит на то, чтоб поставить на ноги человека, подхватившего болотную лихорадку. Полезные существа эти кивсяки, надо будет тоже прикупить парочку.

Я не стала уточнять, что такое болотная лихорадка. Ясное дело, ничего хорошего в ней нет.

Мы поднялись по лестнице и вышли на второй этаж, к рядам с товарами. На мгновение я потеряла дар речи — чего тут только не было! С одних прилавков вспархивали золотые птицы, делали круг под потолком и, опускаясь на насесты, превращались в крохотные изящные статуэтки, от других лотков доносилась едва уловимая музыка, с которой распускались тончайшие механические цветы, а от третьих, с ровными разноцветными пирамидками пряностей, веяло свежестью лугов и полей. Были здесь и драгоценные камни, рассыпавшие во все стороны пестрые брызги света, и связки перьев, и груды мелких черепов, принадлежавших, должно быть, каким-то животным, и бесчисленное множество волшебных палочек на особых подставках. Я медленно побрела за Мартином и Бруно, стараясь не сильно отвлекаться на здешние чудеса, но взгляд все равно выхватывал то белые статуэтки пузатых божков, то крошечных единорогов в золотых клетках, то круглые колбы, в которых плавали самые настоящие глаза.

— Барышня сноловец! — вдруг окликнули меня. Я посмотрела на Мартина — он со знанием дела копался в ларце с драгоценными камнями и не обращал на меня внимания — и подошла к прилавку. Продавец, сидевший за ним, обладал настолько черной кожей, что некоторое время я удивленно смотрела на него, а не на товар.

— Сноловец, иномирянка, дева, что родилась под счастливой звездой для счастливой судьбы, — произнес продавец хорошо поставленным актерским голосом. — Возьми шнурок на руку. Он сплетен из путеводных нитей и однажды спасет тебе жизнь.

На его прилавке действительно были горы цветных шнурков, украшенных бусинками. Порой среди нитей вспыхивали мелкие белые звездочки. Мне вновь показалось, что шнурки живые — они вздрагивали и старались изменить положение.

— Спасибо, — улыбнулась я. — Но у меня нет денег.

Продавец белозубо улыбнулся в ответ.

— Я не сказал «купи». Я сказал «возьми». Денег не нужно.

Жизнь уже приучила меня к тому, что за внезапными приобретениями может скрываться ловушка, и я ответила:

— Спасибо, но мне как-то неловко. Не стоит, правда.

— Однажды Мартин Цетше спас жизнь моей дочери, — произнес продавец уже без улыбки, и я почувствовала, что все на самом деле серьезно и подвоха нет. — Но ему не нужны мои защитные шнурки, зато они пригодятся тебе. Бери, я даю с чистым сердцем.

Я улыбнулась и взяла первый попавшийся шнурок, сплетенный из красных и белых нитей и украшенный сердоликовой бусинкой. Красно-оранжевая, с белыми прожилками, она была теплой и казалась живым существом, а не камнем. Продавец одобрительно улыбнулся и завязал шнурок на моем запястье.

— Когда тебе будет грозить опасность, сердолик побелеет, — сказал продавец. — Вспомни тогда Нгози Благословенного и шесть его хвостов, и шнурок подскажет тебе путь.

— Спасибо, — ответила я и благодарно пожала протянутую ладонь. — Спасибо вам и удачи.

— Иди, сноловец! — произнес продавец и нырнул за ширму.

* * *

Среди покупок, сделанных Мартином, были квадратные слитки заговоренного серебра, какой-то изящный механизм, отдаленно похожий на разобранные часы, и пакет с оранжевой пыльцой. Два крупных бриллианта, упакованные в бархатные мешочки, сейчас лежали во внутреннем кармане господина Цетше. Когда мы вышли из здания на улицу, в солнечный зимний день, то Бруно поинтересовался:

— Тебе помочь с артефактом или ты справишься сам?

Мартин пожал плечами.

— В артефакторике что-то поменялось за время моего сна?

— Нет, — ответил Бруно. — Принципы все те же, меняются лишь какие-то детали. Пришлю тебе «Вестник хаалийской артефакторики», если хочешь.

— Пришли, — согласился Мартин. — Пожалуй, стоит на него снова подписаться. Я справлюсь, Бруно, спасибо.

Волшебник улыбнулся и, пожав Мартину руку на прощание, посоветовал:

— На всякий случай, если ты забыл: хаалийские зимы очень суровы, а твоя помощница одета не по сезону. Купи ей что-нибудь потеплее этого лепесточка.

Мороз давным-давно стиснул меня в студеных объятиях, и я думала лишь о том, чтобы поскорее вернуться домой и выпить пару чашек горячего чая. Мартин негромко рассмеялся.

— И верно! — воскликнул он. — Спасибо за подсказку. Магазины Литтона еще открыты на Морском?

Бруно кивнул и вдруг залихватски подмигнул мне.

— Открыты, я вчера заезжал туда за новым пальто. И ты не трать времени, а то будешь иметь сосульку вместо девушки.

Павля, мой супервайзер в колл-центре, сказал бы, что шутка звучит очень двусмысленно.

Бруно махнул нам на прощание, и через несколько мгновений мы уже садились в экипаж. Кучер, который открывал нам дверь, сообщил:

— Все прогрето, милорд!

В экипаже действительно было тепло и уютно. Я устроилась на скамеечке и протянула Мартину руку со шнурком:

— Посмотри, что мне подарили.

Он взял меня за запястье и некоторое время оценивающе рассматривал шнурок. А я смотрела на Мартина и понимала, что не хочу, чтоб он выпускал мою руку. Пусть бы так и держал ее дальше, у него были теплые сильные пальцы, и от прикосновения в душе тоже становилось тепло и как-то правильно.

— Легкие защитные заклинания, — наконец, сказал Мартин и все-таки выпустил мое запястье. — Это Мафуза? Его плетение.

— Он не назвался, — ответила я. — Чернокожий человек, его лавка была слева от лестницы.

Мартин понимающе кивнул.

— Да, Мафуза. Хороший маг, пусть и необученный. Когда-то я спас его дочь.

— Он так и сказал, — промолвила я. — А еще — что однажды этот шнурок защитит меня и подскажет мне путь.

Мартин снова качнул головой. За окошком проносилась столица — светлый, торжественный город, настолько красивый и легкий, что захватывало дух.

— Будем надеяться, что это тебе не понадобится, — улыбнулся Мартин. Он старался держаться спокойно и не подавал виду, что его что-то тревожит, но я прекрасно понимала, о чем он думает.

Вряд ли Ингу сильно обрадует тот факт, что муж, которого она хотела убить, жив и здоров. И либо она снова попробует его устранить — просто ради упреждающего удара, чтоб Мартин не успел начать расследование ее причастности к своему сну, либо захочет помириться, потому что старая любовь якобы не ржавеет.

И поди знай, что тут лучше!

— Ты ведь думаешь об Инге, — осторожно сказала я. Мартин посмотрел на меня так, словно хотел высказаться по поводу того, что не нужно совать свой нос не в свое дело, но потом просто кивнул и ответил:

— Да. Мне пока трудно об этом не думать. Понимаешь, — он угрюмо посмотрел в окно, на колоссальный памятник какой-то царице, и продолжал: — По моему восприятию, всего неделю назад я был счастлив в чудесном браке. А теперь выяснилось, что любимая меня бросила, да еще и убить хотела. Так что о ней трудно не думать.

— А ведь у нее вполне хватит наглости прийти к тебе в гости, — заметила я. — Дескать, люблю, осознала свои ошибки, прости и давай будем вместе.

Мартин взглянул на меня и вдруг рассмеялся.

— Похоже, у вас частенько так бывает, — произнес он. — Ты говоришь об этом со знанием дела, невинная дева.

— Я прочитала много книг, — сказала я, вспомнив, как сидела в комнате с очередным открытым романчиком на коленях и пыталась не свихнуться от того, что бабушка за стеной орала и проклинала меня. Благородные рыцари и прекрасные дамы с книжных страниц тогда просто не дали мне кинуться в окно.

Мартин понимающе кивнул.

— Да, она может прийти, — он задумчиво дотронулся до кончика носа, словно пытался представить Ингу в гостиной. — Другой вопрос, что я не буду с ней разговаривать. Все кончено, все в прошлом, и пусть будет благодарна, что я сейчас еду в магазин за шубой для тебя, а не за следователем королевского приказа для нее.

— Следователь не помешал, — хмуро заметила я, и в это время экипаж остановился. Открылась дверь, впуская морозный воздух — похоже, на улице стало еще холоднее.

— Приехали! — заявил кучер. — Прямо к дверям подогнал!

У меня никогда не было шубы — я всегда обходилась пуховиками. И денег нет, и незачем выглядеть самой богатой в маршрутке или трамвае. Я никогда не смотрела в сторону шуб, не впуская их в свой мир и закрываясь от них спокойным равнодушием, но сейчас, когда мы с Мартином вошли в магазин, вдруг удивленно замерла, глядя на сверкающие переливы меха. Теперь я будто бы снова попала в другой мир — яркий, легкий, искрящийся, мир, в котором можно быть по-настоящему красивой и желанной. К нам уже спешил продавец, чопорный господин с таким важным видом, словно в магазин заходили как минимум принцессы, а не такие, как я. Мартин равнодушно посмотрел на него и сухо произнес:

— Вернейский соболь для миледи.

Продавец всмотрелся в Мартина и тотчас же изменился в лице.

— Милорд Мартин… ох, простите, не узнал вас. Простите великодушно, — он обернулся ко мне и произнес: — Миледи, пройдемте в примерочную. Буквально вчера к нам привезли новую партию, я как раз придержал шубку вашего размера.

Когда я вскоре вышла к Мартину и посмотрела в высокое зеркало рядом с ним, то снова не узнала себя в светловолосой красавице, тонувшей в легком меховом облаке. Шубка была теплой, она невесомо опустилась на меня, окутав мягкими объятиями, и я вдруг растерянно подумала, что… красива.

Девушка в зеркале была красавицей — нежной и хрупкой красавицей. И, переведя взгляд на Мартина, я с не меньшей растерянностью увидела, что он любуется мною. Смотрит не как на иномирянку, служанку, помощницу и друга — как на красивую девушку.

— Сто двадцать тысяч карун, — негромко, но отчетливо произнес продавец, и Мартин вынул чековую книжку.

* * *

(Мартин)

Сто двадцать тысяч карун для человека уровня семьи Цетше — пустяк. Я расплатился за шубку, добавил еще полторы тысячи на маленькую аккуратную шапочку, и теперь Дора, которая шла рядом со мной к экипажу, ничем не отличалась от девушек из благородных хаалийских фамилий. В ее глазах сейчас был энергичный блеск, золотая коса лежала на плече, и я обратил внимание, как кто-то из проходивших по улице молодых людей натурально раскрыл рот, глядя на мою спутницу.

Если выдастся случай, то она вполне сможет произвести фурор в высшем свете столицы. Впрочем, сейчас это нам ни к чему. Я собирался какое-то время жить тихо и скучно, окончательно восстановить силы и постепенно набрать новых клиентов для работы. Банковские счета Цетше не меньше, чем у королевской семьи, но любые кладовые можно исчерпать.

Я не хотел этого. Семья научила меня пополнять, а не проматывать.

Однако человек предполагает, а бог располагает.

Дворецкий, открывший двери нам с Дорой, выглядел так, словно его ударили по голове чем-то тяжелым, и он никак не может прийти в себя.

— Что-то не так, Аввард? — спросил я. Дворецкий указал в сторону гостиной и произнес, чуть ли не заикаясь:

— К вам пришли, милорд.

Дора изменилась в лице, и я, должно быть, тоже. Это могла быть только Инга. Я расстегивал пальто негнущимися пальцами, представляя, как сейчас может выглядеть моя бывшая жена, моя несостоявшаяся убийца. Наверняка все так же прекрасна и гибельна, словно мифическое чудовище.

Цетше никогда не отворачиваются — они всегда смотрят чудовищам прямо в глаза.

Мы вошли в гостиную, и, увидев посетителя, я невольно вздохнул с облегчением и согнулся в поклоне.

— Ваше величество!

Краем глаза я заметил, что Дора поклонилась так, что коса махнула по полу. Должно быть, моя иномирянка тоже почувствовала облегчение от того, что к нам в гости пришла не Инга, а всего лишь Георг, король хаалийский и эттивенский.

— Ну встань, дружище, встань, — в голосе его величества звучала неподдельная радость, словно я был не магом, который когда-то выполнял самые опасные задания хаалийской короны, а близким другом или родственником. — Ты не представляешь, насколько я счастлив.

Король крепко, по-отечески обнял меня, и я смог сказать только:

— И я счастлив, ваше величество.

— А эта юная леди? — Георг обернулся к Доре, которая уже успела выпрямиться и теперь смотрела на него с таким же любопытством, с каким рассматривала дракона. — Та самая иномирянка, твоя спасительница?

На щеках Доры тотчас же зацвели розовые пятна смущенного румянца.

— Да, это она, — ответил я, и Дора негромко сказала:

— Да, это я. Дора.

Король улыбнулся. Когда-то в молодости, еще будучи принцем, он прославился своей невероятной охочестью до женского пола, но потом остепенился и теперь смотрел на красавиц как на предметы искусства: мило, даже очень, но трогать руками совершенно незачем.

— Вы вернули нам величайшего волшебника, Дора, — с улыбкой произнес король, — и я благодарю вас от всего сердца, — он обернулся ко мне и сказал: — У меня к тебе два дела, дружище, и я надеюсь, что ты не откажешь ни в одном.

— Не откажу, ваше величество, — ответил я.

Мы сели на диван — Дора смущенно пристроилась на краешке кресла в самом дальнем углу — и Георг извлек из внутреннего кармана крошечную пилюльницу с женским портретом. Агата, его первая жена, вспомнил я. Помнится, ее величество Отта, вторая законная супруга, ненавидела эту пилюльницу и устраивала мужу скандалы…

— Уставать я что-то начал, — как-то очень по-свойски сообщил король, словно был не королем, а пекарем. Я вспомнил эту его манеру: он так вел себя только с преданными друзьями, которым можно открыться полностью, не опасаясь удара в спину. Георг извлек из пилюльницы крошечный белый шарик и, отправив его в рот, добавил: — Вроде бы все по-прежнему, а сил ни на что нет.

Я только руками развел.

— Если я чем-то могу помочь, государь, то вам стоит лишь сказать.

Георг махнул рукой.

— Сможешь убрать от меня мою законную мегеру — скажу только спасибо.

Я горестно усмехнулся, в очередной раз вспомнив Ингу.

— Полагаю, ее величеству Отте снова скучно во дворце?

— Скучно, — кивнул Георг. — Предложил ей развеяться в поездке к морю — отказала. Господь милосердный, эта женщина выела мне все мозги десертной ложечкой! Не так стою, не так пою, не тем концом сую щетку в зубной порошок.

Я прикинул, что Отте почти пятьдесят, и это говорило о многом. Когда матушке было сорок семь, отец тоже не знал, куда деваться от ее капризов.

— Женщины, ваше величество, — вздохнул я. — Такова их природа.

Король понимающе посмотрел на меня.

— Завтра я устраиваю первый зимний бал. Без большой охоты, сам понимаешь, но Отта вроде бы прикрыла рот и довольна. Приходи, отказа я не приму. Миледи Дора познакомится с моими младшенькими, славные девчонки, хвала святой Агате, что удались не в мать. А мы с тобой распишем партию в карты, как в старые времена.

В старые времена король играл в карты, выставив на стол пиршественную чашу, наполненную бриллиантами. Выигравший брал ложку и черпал из чаши — стоит ли говорить, что желающих расписать партию с его величеством было очень и очень много.

Я не любил балы, но сейчас был не тот случай, чтоб говорить о своей нелюбви. Королям не отвечают отказом.

— Разумеется, ваше величество, — искренне улыбнулся я. — Максим все еще играет?

Максим Хорн, министр охраны короны, славился тем, что ни разу не выиграл ни одной партии. Георг говорил, что тем, кому не везет в игре, везет на службе — и тут Хорну действительно везло. Стать министром в тридцать лет исключительно по рабочим заслугам, без протекций и профитов — везение, не иначе.

— Так до сих пор и не выиграл, — король улыбнулся в ответ. — Я ему сказал: «Максим, как выиграешь — заберешь всю чашу».

— Мы обязательно будем, — сказал я и напомнил: — Вы говорили о двух делах, ваше величество.

Георг кивнул.

— Академия чародейства и волшебства сейчас без ректора, — ответил он, и я сразу понял, куда дует ветер. Понял и ощутил прикосновение какой-то липкой скуки. — Амзуза ест мне мозги не хуже Отты — дескать, он всего лишь теоретик, а на месте ректора должен сидеть практик. Ты, дружище, подходишь для этого как никто другой.

Должно быть, я снова изменился в лице, потому что Георг предупредительно вскинул руку.

— Я понимаю, что ты не в восторге от этого предложения. И я не настаиваю, а только прошу. Этим ты очень выручишь и академию, и меня — уж что греха таить. Но если ты скажешь «нет», то я пойму.

Некоторое время я смотрел в окно — там по ветке яблони прыгала толстая красногрудая птица — а затем ответил:

— Я скажу «да», ваше величество. Но только потому, что вы просите меня как друга, а не требуете, как венценосец.

Георг довольно рассмеялся и похлопал меня по колену.

— Ну вот и слава богу! Завтра жду вас с миледи Дорой во дворце.

Когда Георг ушел, и неприметный темный экипаж отъехал от ворот, увозя государя, я вдруг подумал, что мои неприятности не развеялись вместе с заколдованным сном.

Мне казалось, что все только начинается.

* * *

Первый зимний бал всегда был ярким и веселым. В нем не было чопорной торжественности — только смех, искрящиеся глаза девушек и совершенно непринужденная, какая-то домашняя атмосфера, словно ты находишься не во дворце, а в гостях у любящих родственников. На зимнем балу я, кстати, и познакомился с Ингой — давно уже не дебютантка, она тогда пришла на праздник в белом платье и была похожа на ангела или фею, а не человека. Эта легкая запредельность и была тем крючком, на который я клюнул.

Огюст не пропускал ни одного бала или раута — при этом его нельзя было назвать ни кутилой, ни светским бездельником. На праздниках он решал исключительно деловые вопросы в неформальной обстановке. За ужином, когда я рассказал о визите его величества и приглашении на бал, Огюст вдруг хлопнул себя по лбу и воскликнул:

— Ведь Дора — дебютантка этого года! Ей нужен соответствующий наряд!

Дора с растерянностью посмотрела сперва на Огюста, потом на меня, будто только сейчас поняла, что действительно пойдет на праздник в королевском дворце, и что ей в самом деле требуется платье и украшения. Я кивнул — спутница братьев Цетше должна выглядеть соответственно — и подумал, что моя давешняя мысль о ее возможном светском триумфе может оказаться правдой.

— Знать бы заранее, — сказал я. — Мы сегодня были в магазинах Литтона на Морском…

С языка едва не сорвалось, что Инга всегда закупалась именно у Литтона — и то белое платье, которое я до сих пор помнил в мельчайших подробностях, было приобретено именно там. Дьявол с ней, с Ингой, ее нужно просто выбросить из головы — но я прекрасно понимал, что все равно буду вспоминать о ней. Это мое прошлое, моя жизнь, то, что уже не сотрешь из памяти.

— Сейчас так не принято, — махнул рукой Огюст, словно я сморозил неимоверную глупость. — Сейчас вызывают мастера на дом, и он делает все, что нужно, — брат оценивающе посмотрел на Дору и добавил: — А дебютантки по-прежнему в белом и с бриллиантами.

— Бриллианты уже есть, — улыбнулся я. Артефакт с вправленными в серебро камнями лежал в ларце и вызревал — завтра к полудню все будет готово, Дора наденет изящную подвеску и больше не будет ловить чужие сны и чужую магию. — И мастера вызовем. Спутница братьев Цетше должна быть самой красивой среди всех гостей.

Дора посмотрела на меня так, что я не сразу понял ее взгляд. Догадался лишь чуть позже — ей не понравилось то, что я смотрел на нее лишь как на красивый аксессуар, который прилагался к мужчинам из благородной семьи. А она хотела быть интересной сама по себе, а не в качестве добавки.

— На балах еще выбирают Королеву Бон-Бон? — поинтересовался я, и Дора тотчас же спросила:

— Что это за Королева?

Огюст рассмеялся.

— О, конечно! Все гости пишут имена понравившихся девушек, бросают листки в артефакт, и кто-то из принцесс его включает. Артефакт называет имя победительницы, слуги ввозят весы, и девушка садится на одну чашку, а на другую сыплют трюфельные конфеты, пока весы не сравняются. И Королева Бон-Бон потом забирает все сладости себе, а каждая десятая конфета, между прочим, украшена настоящей жемчужиной!

Дора задумчиво возвела глаза к потолку, словно прикидывала, сколько она сейчас может весить.

— Я столько не съем, — сказала она в конце концов и, рассмеявшись, добавила: — Придется поделиться!

Я невольно улыбнулся — до того она сейчас была непосредственна и мила. Славная и добрая девушка, которая в корне отличалась от манерных светских дурочек, желавших лишь выйти замуж.

Хотя откуда мне знать, чего хочет Дора, и куда стремится ее сердце? Может, она по-прежнему хочет вернуться домой, в родной мир, в тот город на Неве, о котором так красиво писал поэт с непроизносимым именем.

— Ты уверена, что станешь Королевой Бон-Бон? — с улыбкой поинтересовался я. Дора посмотрела на меня с вызовом, и было видно, что она с трудом сдерживает смех.

— Почему бы и нет? Я всегда прикидываю что-нибудь хорошее.

— Тебе пойдет белое платье, — сказал я и спросил: — В вашем мире девушки одеваются в белое?

Во взгляде Доры появилась тихая теплая пелена воспоминаний — вроде бы она была здесь и в то же время унеслась далеко-далеко, в другой, недостижимый мир.

— Да, одеваются, — ответила она и добавила: — Это цвет наших свадебных платьев. Очень красиво и торжественно.

— И у нас так, — поддакнул Огюст. — Невинность, чистота и свежесть.

Я вспомнил, какой была Инга в день нашей свадьбы — мог ли я подумать тогда, когда входил с ней в высокие двери храма, чем все это закончится… Должно быть, Дора правильно поняла выражение моего лица, потому что быстро сменила тему, обратившись к Огюсту:

— Ты знаешь, что король предложил Мартину стать ректором академии чародейства и волшебства?

— Невероятно! — воскликнул брат: он искренне обрадовался за меня. Все-таки стабильная должность с деньгами и почетом до конца жизни — это намного лучше, чем постоянная суета с клиентами, пусть даже они платят столько, что никакому ректору и не снилось. — Великая честь, братка. Рад за тебя, ты достоин этого.

— Я бы предпочел отдать это место Бруно, — признался я, — но он ненавидит бумажную работу.

Огюст снова посмотрел на меня так, словно я ляпнул, не подумав.

— Не говори глупостей, — сказал он. — Ты должен согласиться, братка.

Я улыбнулся.

— Я уже согласился. Королям не отказывают. Со следующей недели начну вникать в работу, а то Амзуза уже места себе не находит.

Когда-то давным-давно Амзуза вел на моем курсе введение в артефакторику, а потом практические работы по созданию артефактов. Из этих прекрасных предметов я запомнил только постоянные причитания наставника, что у него никогда не было настолько глупых студентов, и он мечтает лишь о том, чтоб все бросить и уехать в Заюжье.

Может, его мечта скоро сбудется. Хотя, конечно, Амзуза и помыслить не может об отставке, а просто кокетничает по старой привычке.

— Должно быть, это интересно, — заметила Дора так, словно хотела меня подбодрить, и в это время дом наполнил мелодичный дверной звонок.

— Ты кого-то пригласил? — поинтересовался Огюст.

Я напрягся, предчувствуя неприятности — не нужны мне были никакие гости. Но дворецкий вошел в столовую один и, поклонившись, протянул мне маленький белый конверт на серебряном подносе.

— Милорд Мартин, вам письмо.

Конверт казался крошечной змейкой, свернувшейся в тугие белые кольца. Я узнал легкий изящный почерк — «Мартину Цетше, улица Альпини, 19» — и почувствовал прикосновение ледяной руки к животу.

— Инга, да? — догадался Огюст, и Дора тотчас же прошептала:

— Инга?!

Я кивнул и, взяв конверт, сломал маленькую золотую печать и вынул карточку с видами Южного Аверна, на которой все тем же почерком было написано:

«Мартин!

Я узнала, что твой сон закончен, и ты здоров. Ты, конечно, возненавидел меня, но знай: я всегда буду рада нашей встрече. Я живу в собственном доме на проспекте Покорителей, и ты можешь не предупреждать о своем визите.

Инга Цетше»

Я протянул открытку Огюсту и смог сказать только:

— Хватило же наглости подписаться моей фамилией.

Огюст прочел послание и передал открытку Доре — та взглянула на ровные аккуратные буковки, ахнула и воскликнула:

— И она еще смеет тебе писать! Ждет в гости, словно ничего и не случилось! Вот же дрянь!

— Редкостная дрянь, да, — согласился я. Гнев бил в виски тяжелыми молотками, я старался держать себя в руках и не показывать вида, но не мог успокоиться. Инга прислала мне письмо, Инга использовала фамилию Цетше и делала вид, словно ничего особенного и не случилось.

Вспомнилось мое желание встретить ее и дать ей пощечину — детское желание ребенка, который хочет обидеть наказавшую его мать. Его продиктовали мое горе и слабость, но теперь я опомнился.

— Что будешь делать, братка? — глухо поинтересовался Огюст, словно хотел хватать меня за руки и в прямом смысле слова удерживать от неосмотрительных поступков. Я убрал послание в конверт и протянул его к огню свечи, украшавшей стол. Когда пламя жадно принялось лизать бумагу, я бросил конверт на пустую тарелку и равнодушно ответил:

— Ничего.

И это показалось мне правильным.