Глава 24

- Да-ша! Да-ша! – суслики, умудряясь горланить на весь квартал и при этом улыбаться до ушей, несутся ко мне от самых качелей.

Метров сто.

И в последний момент я предусмотрительно успеваю отпрыгнуть в сторону, и монстры валят с ног ничего неподозревающего Эля, что злорадно скалится и упражняется в остроумии.

И подобной диверсии от меня не ждет.

- Даха, ты все ж коза, - приглушенно и душевно стонут где-то там, под радостно пищащими сусликами.

Они копошатся и вставать с Эльвина не спешат.

Его они тоже рады видеть.

- Ну что ты, милый, я просто делюсь с тобой радостью материнства, - максимально слащаво и высокопарно извещаю я, возвращая его же слова, и одариваю самой елейной улыбочкой.

Меня в ответ одаривают испепеляющим взглядом.

Ха.

Сам виноват, не надо тут было с едкостью карборановой кислоты восторгаться моему проснувшемуся материнскому инстинкту и наимилейшей пасторали, что открылась его взору.

- Они сломали мои ребра, - Эль жалуется.

В пустоту и небо, ибо суслики с него слазят и до меня все-таки добираются, пытаются отправить к Элю любоваться облаками и на перебой рассказывают, что сегодня они лепили из глины и у Яна получилась во-о-от та-а-акая черепаха, а у Яны – целая Пинки Пай.

- Вы с Кириллом завтра посмотрите? – Ян светится и от нетерпения подпрыгивает, дергая меня за руку. – Марина Сергеевна сказала, что к утру будут готовы, она не разрешила забирать. И папе с мамой надо будет показать. Мама сегодня обещала позвонить!..

- …Пинки Пай розовая, но розового не было, поэтому я красной сделала! – гордо вторит второе сообразительное дитя.

- Молодец, - я делаю умное, понимающее лицо, как на всех парах по биохимии, и за дите радуюсь.

Кто такая Пинки Пай?!

- Эй, народ, а про меня никто не хочет вспомнить?! – Эль показательно страдает, прижимая руки к ложным и колеблющимся ребрам с правой стороны. – Где моя первая медицинская, Даха?!

- Через три остановки, - помочь ближним я готова всегда, - ползи, везучий, в двадцать пятой как раз лучшая травма в городе.

- Бессердечная… - мой ближний и родной трагично всхлипывает, - вот так и дружи с тобой, верь тебе, а я может умираю тут…

Суслики, не замечая артиста погорелого театра, от достойного ответа меня отвлекают и забирают все внимание себе:

- А еще Марина Сергеевна сказала к завтрашнему дню выучить стихи! – запредельной радостью они делятся хором. – На конкурс, за самые интересные дадут корзину киндеров! Ты выучишь с нами стихи? Даша, мы хотим корзину киндеров!!!

Последняя фраза бьет слаженным воплем по моим ушам, и я явственно представляю, как молоточек ударяется об наковальню, а потом об весь мозг.

Какие стихи?!

Я стихи последний раз учила в школе! И то Есенина, и то не для урока, ибо учителям такое творчество великих не читают!

Мой панический взгляд натыкается на Эльвина, что закинув руки за голову и ногу на ногу, помирать, видимо, передумывает.

Жаль.

- Стихи, как ж это прекрасно! – томно, аки барышня, вздыхает и жеманничает, прижимая руки к груди, мой хороший друг.

Ну и кто тут после этого Брут?

- Суслики, а помните Эль обещал вам воздушного змея запустить, - случайно, абсолютно случайно вспоминаю под нервно дернувшийся глаз Эля.

Пра-а-авильно, Брут  – это я!

Ибо суслики забывают и обо мне, и о черепахах-Пинки Пай, и о стихах. Воздушный змей – наше все, его монстры еще не запускали!

И мне остается только понаблюдать, как Эльвина под белые ручки на гиперскорости утаскивают вдаль.

К Детскому миру.

Мне выпадает роль стороннего наблюдателя, и, устроившись в тени Центрального парка культуры и отдыха, я лениво ощипываю сладкую вату и смотрю, как Эльвин с монстрами носятся по главной аллее.

Они то пропадают из вида, то появляются и наматывают круги вокруг фонтанов, мешая фанатам Инстаграмма и примерным мамашам с колясками.

Впрочем, их это не волнует.

Им весело, даже Эльвин вошел во вкус, и как начать с ним разговор я не знаю. Да и… что я могу сказать?

Лина ему уже сказала, еще вчера, и была послана в пешее эротическое.

С его слов, это не наше дело и вообще мы все преувеличиваем.

Преувеличиваем, но в пятницу Нина была права, та женщина из двести двадцатой палаты, Горохова Альбина Денисовна, на мать Эля похожа.

Я убедилась в этом сама.

После знакомства с Юлией Павловной, что, правда, оказалась редкостной су… сумчатой.

Кенгуру. 

Даже внешне, и с моей легкой руки, а заодно языка, к концу дня в «Кенгуру» Юлия Пална была переименована даже в телефоне Лины. У нее, как у старосты, номер опосредованного и главного начальства был. И нам с Ромочки она давать его отказалась.

Что за грязные инсинуации о том, что мы будем ей названивать ночью или размешать номер на сайте знакомых?!

С первого курса прошло много времени, мы больше так не делаем! И вообще это был экс-пе-ри-мент. Психолог сам нас подстрекал и потом почти не обижался.

Наверное.

Пятьдесят три балла на фоне соток – это ведь не обида, да?

Лина уверила, что не обида, и номер Кенгуру пообещала дать, после подписи в зачетке. И из подвала, куда я спустилась переодеваться и жаловаться, что справку мою брали с поджатыми губам и презрением во взгляде, нас выгнала.

Терапия и практика помощников палатной медсестры нас ждали.

В мечтах Лины, на деле же мы пошли мешаться и путаться под ногами. Пользы от нас не видели, о чем Любочка – точнее Любовь Владимировна, постовая медсестра – с тяжелым вздохом и сообщила.

И за пятнадцать минут наше стояние над душой и столом Любочку достало, поэтому, торжественно вручив градусники и тонометры, нас отправили развлекаться.

Заняли делом.

Эль опаздывал, поэтому я пошла в паре с Линой. Рассказала ей про Нину и утянула в двести двадцатую, мне нужно было увидеть самой.

Увидела.

Поздоровалась, улыбнулась, смерила давление – механические тонометры в моем сердце навсегда! – и посчитала пульс.

Вышла из палаты, завернула за угол и привалилась к стене. Лина остановилась напротив, и в гляделки пару минут мы играли молча.

- Еще ведь года не прошло, - наконец неуверенно сообщила она.

И я согласно кивнула.

Мать Эля умерла прошлым летом, от рака. И какого ему будет увидеть эту Горохову, что тоже умирает от рака и похожа на его мать?

- Может ничего? – я предположила не менее неуверенно.

А Лина пожала плечами.

И «ничего» не получилось.

Ближе к обеду криворуких инвалидов умственного труда – комплименты Кенгуру составят конкуренцию только лестным отзывам Врана о нас – решили научить ставить инъекции.

Внутримышечно, подкожно и внутрикожно.

Самые актуальные – внутримышечные и самые… простые, по словам Ромочки, что попутно растрезвонил, что нас уже учили.

Учить-то учили, но на манекенах, чтоб его!

И пока Ди-Ди испепеляли его взглядом, а Любочка философски пожимала плечами и искала кого кому из несчастных пациентов дать на растерзание, я пропустила, когда попала в компанию Эля и Нины и получила двести двадцатую палату.

Нам палату дали последними, и меняться было не с кем и причин обоснованных меняться в общем-то тоже не было, поэтому мы с Ниной только переглянулись. И под разглагольствование Эля об умственных способностях Ромочки, до палаты доплелись.

Он вошел первым и бодрое заученное «Здравствуйте, я, студент второго курса медицинского университета…» было забыто еще на слове «я». Договаривали, представлялись и озвучивали цель визита уже мы с Ниной, и уколы под пристальным взглядом и команды Любочки ставили мы же.

Эль молчал, стоял истуканом и рассматривал шумящие березы за окном.

После уколов нас отпустили восвояси, с явно скрытой надеждой, что в понедельник мы не явимся и вообще окажемся для всей больницы дурным сном.

Закончившимся сном…

Эльвина я нашла на крыльце черного входа.

- Это невозможно, - не поднимая головы, серым голосом прохрипел он и полез за второй сигаретой.

На его трясущиеся руки я смотреть не могла, и на бетонный выступ пристроилась боком, спиной к нему. Слов для него у меня не было, и сидели мы молча…

В понедельник, к окулисту, он сам вызывался сопровождать Горохову, и их удаляющиеся спины мы созерцали мрачными взглядами.

- Идиот, - проскрипел Ромка с непривычной серьезностью и отвернулся.

А сегодня Эль притащил ей фрукты и просидел в их палате больше часа, проговорил,  и Лина поймала меня в коридоре:

- Даха, поговори хотя бы ты с ним! Это ведь… неправильно.

Неправильно.

Мы не смешиваем личное и рабочее. Пациент – это пациент, у него своя семья, свои проблемы, своя жизнь, и все это нас не касается, как и их не касается наша жизнь. Зона нашего общения – лечение и проблемы, связанные исключительно со здоровьем. Мы сейчас играем за постовую медсестру, а значит нас интересует только самочувствие, болит не болит, надо что не надо и требуется ли что-то передать врачу.

Всё.

Никаких фруктов, разговоров по душам на третий день знакомства и взаимного обмена личной информацией.

Эля не касается эта Горохова, она одна из многих и она скоро умрет. Может через неделю или месяц, а может прямо завтра. И привязываться к ней – ошибка.

Огромная ошибка.

Но как все это донести Эльвину я не знаю, поэтому продолжаю с улыбкой наблюдать, как он носится с визжащими монстрами по парку, поднимается ввысь яркий радужный змей и… от ворот парка в нашу сторону идет Лавров.

Кусок синей ваты я до рта не доношу, застываю и на приближающегося Красавчика смотрю недоверчиво. Моргаю, но моя личная галлюцинация не исчезает.

Приближается окончательно и на скамейку рядом со мной усаживается.

- Где монстры, Дарья Владимировна?

Меня оглядывают с ног до головы, усмехаются непонятно чему и, не дождавшись ответа, щелкают пальцами у самого носа.

- Земля, прием!

- А… вы откуда здесь? – я интересуюсь слегка заторможено и в отличие от него сусликов в толпе выделяю взглядом сразу. – Монстры вон, с Элем.

- А у меня сегодня вольная, Дарья Владимировна, - он довольно усмехается, смотрит в указанное направление и бессовестно стаскивает часть моей ваты, - разбор полетов в Министерстве закончился раньше обычного, а на работу возвращаться не хочу. Да и кто меня там ждет…

Последнее произносится с печальным сетованием, и я его одариваю лютым взглядом. В больнице его ждут как раз многие! Охов-вздохов о местном сердцееде за три дня я наслушалась на всю жизнь вперед.

Нет, конечно, я давно в курсе, что наш Красавчик красавчик, но не до такой же степени! От него даже Юлия Павловна в восторге, вздыхает томно и каждой бабке готова самолично остановку сердца обеспечить, дабы повод позвать САМОГО был!

- Дарья Владимировна, ты чего? – Кирилл Александрович удивленно вскидывает брови и шутливо поднимает руки, отодвигаясь от меня. – Откуда взгляд Ленина на буржуазию?!

- От жадности, - я недовольно ворчу и взгляд с трудом, но отвожу, - вы у меня уже половину ваты съели, а это вообще сусликов. Они мне поддержать дали.

И голова в его сторону поворачивается сама.

Очередные гляделки, только в этот раз они неожиданно заканчиваются смехом.

Общим.

- Штерн, ты детский сад… - Лавров, продолжая улыбаться, встает и протягивает мне руку, - пошли, лагиза, я тебе еще куплю.

- Кто? – от изумления руку я принимаю и поднять меня одним рывком даю.

- Лагиза, - он повторяет с еще более широкой улыбкой, и момент, когда я успеваю взять его под руку, остается мною не замеченным, - сладкоежка, нас так с Никой бабушка в детстве называла. Она под Рязанью жила, и нас родители к ней на все лето отправляли.

- А я все лето в лагерях проводила, меня мама на все три смены отправляла, - своими воспоминаниями я делюсь внезапно, они вырываются сами.

И мой голос в противовес потеплевшему голосу Лаврову от воспоминаний леденеет, скатывает снежный ком в горле, что раздирает и обжигает.

Лагеря я не любила, ненавидела насколько вообще возможно что-то ненавидеть, с ужасом ждала летних каникул и с нетерпением – сентября, зачеркивала цифры календаря и торопила часы.

Первого сентября приезжала мама, забирала и ревели мы с ней вместе. Кажется, за те три года я превысила все лимиты слез, выревела полужизненный запас, и, наверное, поэтому сейчас гораздо проще улыбаться.

- Смотри, вата там, - спокойный голос Лаврова выдергивает из воспоминаний.

Спасибо.

Как и с детским садом, он ничего не спрашивает.

Ограничивается скользяще-внимательным взглядом и, перехватив мою руку, переплетает наши пальцы. У него теплая ладонь, большая, и моя ладошка в ней тонет, согревается.

Отогревается.

И… спустя минуту я уже отчаянно спорю из-за цвета сладкой ваты.

Серьезно, синяя гораздо вкусней розовой!

Шары в квартиру вваливаются раньше нас, разлетаются по всему коридору, как и взбудораженные голоса сусликов.

На каруселях-качелях они, кажется, накатались на пару лет вперед. Впечатлениями обзавелись тоже на годы вперед. И загнали при поддержке Эля нас с Лавровым на Марс.

Лучше б планету, а не аттракцион, что солнышком крутится.

Так усердно я не молилась даже на экзамене по биологии, когда из четырех вопросов билета два видела первый раз, третий знала с грехом пополам и только в четвертом, самом мало значимом, могла блеснуть эрудицией.

И пока мой вестибулярный аппарат возвращался в норму, мы добрались до выхода, где Эльвин распрощался, подмигнул сусликами и ушел. На предложение довезти до дома он отказался, а я, так ничего ему и не сказав, оказалась в продуктовом.

Вместе с Лавровым и сусликами.

И, только закидывая сыр в корзину, как тормоз года, дошла до мысли, что меня быть в магазине с Лавровым и сусликами не должно. Няни не составляют компании в подобных походах, няни не спорят, что будет на ужин – запечем рыбу или сделаем печень? – няни не долбят багетами по голове работодателей за очередную шуточку.

И студентки с преподами этого всего тоже не делают.

Это неприлично лично и… легко, естественно до ужаса, от которого сжимается сердце, я меняюсь в лице и Лавров страдальчески стонет:

- Что, мы пойдем на второй круг споров по поводу сыра?!

Я мотаю головой, перестаю дурачится и отделываюсь односложными фразами до самого дома.

Его дома.

Кирилл Александрович не намекает, что мне пора уходить, а я оттягиваю момент, чтобы напомнить. Не хочу уходить, дома – пусто и тихо, и два включенных телевизора, колонки и ноут не в состоянии заполнить этой тишины.

Еще… Лёнька.

Мы не разговариваем с четверга, пять дней. Точнее, не говорю с ним я.

Не знаю.

Не могу.

И обида от равнодушного «я устал» меня все еще душит.

Он же отдохнул, позвонил в воскресенье, и я, ползя от Лины, где у нас был почти двухдневный девичник, ответила не глядя. Выслушала и где меня носит столько времени не ответила. Отключилась, и скамейка у подъезда меня встретила знакомой фигурой и букетом бронзовых роз.

- Данька! – Леня порывисто вскочил.

Преградил дорогу и схватил за руку. Сосед с немецкой овчаркой вышел вовремя, я успела выкрутить руку из его захвата и сбежать.

А вчера пришла рано, и бронзовые розы рассматривала из окна.

Он сидел до полуночи, а может и дольше.

В двенадцать я ушла спать.

И сегодня – я уверена – он сидит на той же скамейке и рядом лежат те же розы. Вот только цветы цвета моих глаз меня больше не трогают, не топят сердце и не заставляют улыбаться.

Мою улыбку вызывают монстры и идея какие интересные стихи мы будем учить. И это еще один повод задержаться…