Глава 23

Я остаюсь.

Составляю компанию за поздним ужином, который незаметно перетекает в посиделки, ночные, с бокалами вина и разговорами.

Обо всем и ни о чем.

Лавров делится сегодняшним днем, говорит о работе, и его интересно слушать, спрашивать и просвещаться «на будущее». Кафедра анестезиологии, реаниматологии, токсикологии и, заодно, трансфузиологии меня еще ждет.

Если раньше не отчислят.

А после подначиваний и насмешливого прищура глаз уже я просвещаю его, как познакомилась с Квитанцией. Рассказываю, жестикулируя, и к концу эпических событий он не выдерживает: и без того подрагивающие губы расползаются в широкую улыбку, и, запрокинув голову, Кирилл Александрович хохочет.

Я же без зазрения совести пинаю его под столом, он клялся не ржать... 

И о времени мы вспоминаем, когда стрелки часов переваливают за три, поэтому утро начинается с чумной головы и стойкой антипатии к сусликам.

Нельзя быть полседьмого утра столь жизнерадостными и свежими. Вообще нельзя функционировать в такую рань, особенно, если до пяти утра не давал заснуть полный душевный раздрай. И уж совершенно точно нельзя использовать меня вместо батута, разрабатывая над моей бедной головой голосовые связки.

Интересно, у Лаврова с сестрой в предках Святая инквизиция не затесалась?

Два поколения изуверов – тревожный звоночек.

На пол меня стягивают за руки, в четыре руки, сосредоточенно и шумно сопя. И после встречи моего затылка с ковром, один глаз все же приходится разлепить и душевно поинтересоваться:

- Я уже говорила, что я вас ненавижу?

- Ага, - суслики, нависая сверху, радостно мерзко соглашаются.

Кто сказал, что детей бить нельзя?

Пора пересмотреть методы воспитания.

- Кирилл передал, чтоб ты вставала,  иначе мы на студию не успеем, - добавляет Ян и деловито скидывает мои ноги на пол.

И встать все же приходится.

Заплести Яну, отвоевать ванную у Яна, запихать в себя овсянку, ибо некоторые зануды понимать, что с утра я не ем, отказались, и, допивая кофе, с наслаждением понаблюдать, как Лавров взросло и аргументировано доказывает сусликам, что толстовки надо надеть.

Дождь закончился, но ртутный столбик подниматься не спешит, поэтому с Кириллом Александровичем я в общем-то согласна: станет днем тепло – снимут, сейчас же еще холодно.

- Если не успеем, поедете с нами и до обеда будете сидеть в закрытом кабинете, - нервишки у Лаврова все ж не выдерживают, и в ход идут угрозы.

Действенные, ибо суслики замирают с открытыми ртами, переглядываются и, неохотно выдавая согласия, толстовки натягивают.

- Да в вас сам Макаренко умер, Кирилл Александрович, - ехидство, обостренное недосыпом, молчать отказывается.

И Лавров оглядывается, недобро сверкая глазами, а я, с демонстративной педантичностью пристроив чашку на блюдце, одариваю его широчайшей улыбкой.

Странная реакция, но чем больше бесится сегодня Красавчик, тем больше у меня поднимается настроение и жизнь из черно-белой становится красочной.

Прям прямая пропорция вырисовывается, и зловредность моей натуры.

Впрочем, ответная гадость от Лаврова прилетает быстро.

- Зачем мне туда с вами идти?! – я упираюсь ногами в пол машины, вцепляюсь намертво в ремень и на аллею к двухэтажной стеклянной домине смотрю почти со священным ужасом.  

Перевожу взгляд на Кирилла Александровича.

И, судя по нагло-довольной физиономии, прямая пропорция в отношении меня у него тоже действует.

- Дарья Владимировна, давай по логике, - услужливо предлагает он, снисходя до простых смертных и разворачиваясь ко мне всем корпусом, - тебе их забирать сегодня?

Кирилл Александрович указывает на притихших сусликов, что с заинтересованным видом крутят головами, глядя то на него, то на меня.

- Забирать.

- Значит, логично, Штерн, представиться воспитательнице сразу, чтобы не возникло днем вопросов и не пришлось звонить мне? – Лавров вопрошает терпеливо и ласково, как у умалишенной.

И, кривясь, как суслики при виде толстовок, я логику сквозь зубы признаю.

- Ну тогда на выход, Дарья Владимировна! – он командует нетерпящим возражением голосом и сам из машины выходит.

Я же все равно медлю, и результатом становится моя распахнутая дверь.

- Мне еще долго ждать, Штерн? – Кирилл Александрович выразительно приподнимает брови, смотрит красноречиво и задушевный голос с оттенком раздражения довершает картину и намекает, что прошлые разы дальше следовало катание на ручках.

Нет-нет-нет…

- Я сама!!!

Из внедорожника меня выносит со скоростью света, и хмыканье Лаврова раздается уже в спину, ибо, подхватив сусликов, я торопливо гарцую к домине.

Уговорил.

Отведу с ним сусликов, отдам их на поруки, познакомлюсь с воспитательницей, помашу на прощание рукой и… и пусть со стороны это выглядит семейной идиллией. Переживу, по сравнению кверху задницей на плече Красавчика, совместные проводы детей даже не пугают.

В конце концов, общественное мнение – последнее, что волновало меня когда-либо, так чего я тогда так переживаю о том, как и кем мы выглядим со стороны?!

Во-о-от от этого умного вопроса к себе я и торможу на середине пути, дышу, как после марафонского бега, и на дергающих меня сусликов смотрю непонимающе.

- Даш, ты чего? – они уже привычно спрашивают хором и брови озадаченно сдвигают к переносице.

- А Дарья Владимировна неожиданно вспомнила, что забыла дома утюг выключить, - голос Лаврова пропитан насмешкой до основания,  и нас он догоняет, огибает и встает напротив, чтобы слишком понимающе усмехнуться, смотря мне в глаза.

- Чайник, Кирилл Александрович, - взгляд я отвожу первой и огрызаюсь как-то нервно,  - и фен. Так что уже пора тушить пирогами, блинами и сушенными грибами.

Мандибула у сусликов отваливается синхронно, и они жалобно задирают головы к дяде за пояснениями.

- Чуковский, суслики, - он им светло улыбается, и пока я с каким-то внутренним замиранием исподтишка разглядываю эту улыбку, треплет их по шапкам, что тоже были надеты с боем, - Дарья Владимировна вам вечером прочитает.

Не вечером – днем, но с Кириллом Александровичем я не спорю, время близится к восьми и опаздывать я не хочу, поэтому демонстративно задираю рукав свитера и стучу ногтем по циферблату часов.

- Зло per se мне опоздания не простит.

Один взгляда на мое запястье, и Лавров хмурится:

- Идем.

Пять минут, и суслики, потеряв браваду и восторг, неуверенно улыбаются. Их губы подозрительно дрожат, взгляд отводится. И я с удивлением отмечаю, что у Лаврова на миг сверкают глаза и улыбка столь же неуверенная.

- Ну вы тут давайте… - он растерянно бормочет.

А суслики растерянно кивают, и на шею к нему бросаются.

- Вы же нас заберете? – Яна чуть отстраняется, заглядывает ему в лицо и носом хлюпает.

- Конечно, заберем, - Лавров обещает уверенно и поверх ее головы глядит на меня, словно в поисках поддержки.

- У нас вариантов нет, суслики, - я хмыкаю и приседаю рядом с ними, - вы мне пульт от телевизора так и не вернули еще.

Аргумент весомый.

И суслики перекидываются с Кирилла Александровича на меня, душат, щекочут дыханием и оглушительно сопят. И, пожалуй, к их попытке придушить я готова, а вот к тому, что мне самой не захочется их тут оставлять – нет.

- Дети, пойдемте, - Марина Сергеевна, воспитательница и аниматор в одном лице, улыбается и монстров от меня отдирает, - я познакомлю вас с остальными ребятами.

Суслики оглядываются и машут руками до тех пор пока не скрываются за дверями, а Лавров поворачивается ко мне и подталкивает к выходу.

До машины мы добираемся молча, поэтому голос Кирилла Александрович звучит внезапно и непривычно задумчиво:

- Почему родители всегда спорили кто ведет нас в садик, я, кажется, понял только сейчас.

Я бросаю на него косой взгляд и зачем-то признаюсь, когда мы уже выруливаем на улицу и вклиниваемся в поток машин:

- А я в садик никогда не ходила.

Мне отвечают столь же косым взглядом, но вопросов не задают.

Появляться в больнице вместе с Лавровым я отказываюсь наотрез.

Он злится, по-настоящему, и даже не иронизирует.

Поджимает губы и старательно игнорирует меня всю дорогу, но на перекрестке за двести метров до поворота к больнице все же тормозит, объезжает припаркованный около цветочного киоска мерс и останавливается.

Поворачивается, и его вопрос я не слышу.

Я думаю и в боковое стекло разглядываю стоящий позади мерс, очень знакомый мерс, поэтому когда у меня перед глазами щелкают пальцы, я вздрагиваю и машинально отвечаю:

- А, да, хорошо, потом позвоню, - наклоняюсь и клюю его в гладковыбритую щеку, окунаюсь на мгновение в запах туалетной воды – интересно какой? – холода и сигарет, а потом выбираюсь наружу и, только закрыв дверь и увидев за стеклом странно застывшее лицо Лаврова, осознаю что сделала.

Ой, блин.

Пожалуй, я готова потянуть дверцу обратно на себя и извиниться, но Красавчик уже срывается с места. И мне остается только мысленно чертыхнуться и осторожно коснуться губ, которые покалывает.

И найти в себе силы обернуться я нахожу не сразу, но нахожу и оборачиваюсь.

Как раз вовремя.

Пассажирская передняя дверь мерседеса распахивается и на асфальт с непросохшими до конца лужами опускаются розовые сапожки.

Я усмехаюсь и поднимаю и голову, и взгляд, рассматривая узкие черные брюки с заниженной талией, голый загорелый живот со сверкающим розовым камнем, укороченную розовую майку, что слегка выглядывает внизу из-под антрацитового ассиметричного свитера крупной вязки «я у мамы бомж».

С одного плеча свитер полностью сползает, обнажая лямку майки, параллельно которой тянется столь же розовая лямка сумки, что сама болтается где-то у колен.

Мой взгляд возвращается обратно, доходит до лица и светло-розового каре. Прозрачно-голубые глаза смотрят на меня настороженно, с вызовом.

И я утыкаюсь в телефон, жду, когда хлопнет дверь мерса и богатенькая машинка укатит восвояси. Хромированный черный бок хищно сверкает в лучах, выползшего из-за туч, солнца, проползает мимо меня с угрожающим шелестом, и я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не обернуться и не посмотреть вслед.

К черту.

Урод.

Телефон я толкаю в задний карман брюк, складываю руки на груди и смотрю на неспешно подходящую ко мне Нину.

- Ты обещала, - я обвиняю и я щурюсь.

- Без комментариев, - Нина отбривает и тоже щурится, поджимает губы, что почти остались без помады. – Я ведь молчу, что тебя привез наш Красавчик. И ты-то как раз у нас девушка не свободная.

- Глеб Борисович тоже не свободен.

Мы прожигаем друг друга одинаково сердитыми взглядами, общаемся без слов, потому что вслух этот диалог воспроизведен уже сотню сотен раз.

Глеб Борисович.

Меценат, богат, женат.

Что он жертвовал для семерки год назад, в один из дней февраля?

Кажется, дорогостоящее оборудование.

Не помню, это было не главное, хотя жертвовал он помпезно: с камерами, телевиденьем, мэрией, торжественной речью, что была толкнута в холле, с цветами от тронутых до глубины души сотрудников.

Цветы – букет белых лилией. Точно.

Это я запомнила хорошо.

Букет белых лилией он подарил Нине, которая, сидя в холле, кусала губы и утирала кулаками злые слезы, а мы столпились около нее и придумывали выход.

В семерке у нас был хируход, а вещи свои мы оставляли в одной из комнат подвала, что, естественно, не охранялся. Кому могло прийти в голову, что, пройдя по лабиринту, достойному хорроров, кто-то решится стащить куртку?

Вот только стащили.

Нинину.

С розовым пайетковым фламинго на спине.

И это была единственная ее зимняя куртка, а зима, не сдававшаяся без боя, вдарила как раз минус тридцать. Еще и Ромка, единственный четырехколесный, как назло заболел и не пришел.

На куртку было решено скинуться всем миром и, забив на лекцию по бэжэ, ехать в торговый центр покупать. И пожрать.

И мы выгребали свои скудные финансы и считали, когда, разрезая Ди-Ди, словно из неоткуда появилась мужская рука с виднеющимися из-под края черного пиджака часами. Бархатистый голос раздался за нашими спинами: «Почему такая красивая девушка плачет? Кто тебя обидел, красавица?»

Мы с Элем и Линой переглянулись, ответ: «Жизнь» напрашивался сам, но мы культурно промолчали и расступились, пропуская обладателя бархатистого голоса, белоснежных лилий и…Нининого сердца через пару месяцев.

«Да твою мать, Нинка, он же женат!!! Же-нат! Ты понимаешь или нет?» - бычился и выл раненым зверем Вано, ударяя огромным кулаком по парте.

«Наиграется и бросит», - цедил сквозь зубы Рома, и на его скулах играли желваки.

«Сереброва, пошли его на…», - зевал с показной скукой Эль и детально указывал направление на три буквы. И это было не Гоа.

Нина же упрямо поджимала губы и отмалчивалась, а мы каждый день провожали взглядом черный мерс, что забирал ее у нас после пар.

«Да темную ему надо устроить и поговорить по-мужски», - в начале мая не выдержал Эль и презрительно сплюнул на асфальт, а затем с особой тщательностью об этот ж асфальт растер окурок.

Они поговорили, и до сентября Нина с нами не разговаривала, вышла из группы в вк и не отвечала ни на чьи сообщения и звонки.

В конце же сентября, когда пришло второе бабье лето, мы оказались на крыльце, все вместе. И Вано, не отыскав зорким взглядом знакомой машины, ехидно-обиженно бросил ей в спину: «Куда принца женатого подевала, Нина Марковна?»

А наш Неформат – как за глаза ее зовет Эль –  застыла, одеревенела и разрыдалась.

Вано получил от Женьки затрещину, а Лина скомандовала, что родители в очередной командировке, поэтому едем к ней.

Варить глинтвейн и жарить шашлыки.

Мы досидели до утра, узнали, что Нина ушла сама, вернула ключи от снимаемой им квартиры и вернулась в общежитие.

Почему?

Нина увидела его в конце августа, с семьей. Она проезжала на автобусе, а он держал трехлетнего ребенка, улыбался и помогал сесть в машину глубоко беременной женщине.

Жене.

«Я тва-а-арь последняя и дрянь, - рыдала Нина, размазывая сопли и слезы по щекам, - но я его лю-блю-ю-ю. И от нее он обещал уйти, просто н-никогда она и…ик… беременная! Но я поняла, что ни могу-у-у…»

Ее «не могу рушить семью» продлилось до декабря, а потом сказочный принц возник на крыльце третьего корпуса и объявил, что ушел от жены и без Нины жить не может.

И букет алых роз в доказательство.

Эля с потемневшим от бешенства взглядом мы с Линой запихали обратно в здание в четыре руки, а потом еще около часа слушали его емкую характеристику всей ситуации.

Про камеры в корпусе и зловещее обещание замдекана отчислить за мат мы тактично напоминать не стали.

И совместная жизнь несчастных влюбленных продлилась  до конца января. Первая пара первого учебного дня четвертого семестра и бледная, как смерть, Нина, стоя на пороге кабинета права, растерянно спросила: «Глеб к жене вернулся. Разве так бывает?»

Бывает.

В апреле Глеб снова объявился на ступеньках – уже не третьего, а второго корпуса – и сходу получил от Вано по роже. Сломанный нос, и Нина, прощая все и сразу, на себе поволокла его в травму.

А в мае он снова ушел, и Нина, прогуляв три дня и зачет по топочке, решительно сказала: «Всё».

- Глеб документы на развод подал, Даха, - Нина все же заговаривает.

И очередь поджимать губы моя.

Хотя заорать Станиславским: «Не верю!!!» мне хочется больше.

- Тут кофе на углу, пошли, - я киваю на соседнюю с цветочным дверь, - у нас еще пятнадцать минут. И я хочу знать, что за зверь Юлия Павловна.

- Страшный зверь, - Нина расслабляется и фыркает, - редкостная су… сумчатая, как выразился Ромка, вспомнив, что матерится в больнице низя.

Я натянуто улыбаюсь и скребущих на душе кошек старательно игнорю.

Не мое дело, не мое!

Нина большая, и… может, правда, разведется?

- А что с Лилит? – себе я беру латте, а Нине ристретто и облокачиваюсь о стойку.

- Ее мы еще не видели, - Нина пожимает плечами, - но говорят, что чумовая тетка. Ее уважают и боятся. Нам посоветовали при виде ее мимикрировать под стены и не дышать.

Я задумчиво киваю.

- А вчера чем занимались?

- Давление мерили, - Нина закатывает глаза, и, забирая кофе, мы идем к больнице, - и слушали, чего нам нельзя.

- Проще сказать, что нам можно, - я хмыкаю.

- Ну так ты чего думаешь это сумчатое до обеда разорялось?

- Все так запущено?

Нина вместо ответа меряет сочувственным взглядом: мне знакомство со злом per se только предстоит.

- Давай по шкале Врана, - я предлагаю альтернативу.

 И Нина задумывается, покачивая полупустой стакан.

- Одинаково,  - наконец признает она, - и вообще их надо познакомить. Два таких совершенства не могут не встретиться.

- Все, ты меня добила, я ее уже боюсь!

- Пра-а-авильно делаешь, дорогая, - Нина передразнивает зловещее карканье незабываемого Врана и его любимое обращение тоже вставляет.

Я же передергиваю плечами и на высокое крыльцо центрального входа залетаю махом, тяну тяжелую и массивную дверь на себя, а Нина тянет меня в сторону.

- Слушай, тут такое дело… - она мнется, убирает брошенную ветром в глаза прядь волос и вздыхает, - ты с Элем больше всех общаешься…

Еще один тяжелый вздох и едва слышное ругательство сквозь стиснутые зубы.

Я напрягаюсь, смотрю пристально, и Нина встречает мой взгляд с кривой усмешкой:

- В двести двадцатой палате женщина лежит. У нее рак легких, уже всё, и она очень похожа на мать Эля. Понимаешь?