Глава 22

Вода опаляет, бьет по плечам и спине, окутывает паром.

Еще немного и сварюсь.

Или, наконец, согреюсь. Меня трясет от пробравшего до костей холода, который словно выколачивается наружу, выползает из-под кожи и заставляет крепче обхватить себя руками, застыть, опустившись на черный пол душа.

И стянутое с пальца кольцо я рассматриваю невидящим взглядом.

Подарок  Лёньки на последний Новый год.

Белое золото и аккуратный брильянт, слишком просто и слишком изыскано. Красиво, и я влюбилась в это кольцо с первого взгляда. Развернулась в Лёнькиных руках и, заглянув в серые глаза, рассмеялась: «Леонид Аркадьевич, если это предложение руки и сердца, то я против. Давай почки. Они продаются лучше».

Вот только Лёня в ответ не засмеялся, даже не улыбнулся. Он пожал плечами и серьезно подтвердил: «Предложение, Данька. Я люблю тебя и хочу, чтоб все видели, что ты моя».

Кольцо под грохот салютов и моего сердца оказалось на моем пальце. Испугало, но снимать я его не стала, а Лёнька торжественно объявил, что сие было репетиция и на следующий Новый год с него официальное предложение, а с меня согласие.

Перед всеми.

Его родители точно одобрят. Они давно намекают, что можно и пожениться. Я им нравлюсь, я из интеллигентной семьи и я получаю достойное образование.

Я хорошая девочка.

Правда, хорошие девочки не врут своим парням, что почти женихи, и душ в квартире чужих мужчин не принимают. И сердце у хороших девочек не пропускает удары от одного только насмешливого взгляда наглых и самоуверенных типов…

И наглые и самоуверенные нагло и самоуверенно долбят в дверь, заставляя вздрогнуть и выронить кольцо, вопрошают язвительно:

- Штерн, ты там утопла?

- Да! – я пытаюсь поймать колечко, но лишь стукаюсь локтем и ловлю пальцами воздух.

Бриллиантовое сокровище укатывается в слив слишком проворно.

- Отлично, тогда я вызываю экзорциста, воскрешая кикимора, - саркастически ядовито вещает Лавров, и усмешку мое воображение дорисовывает само.

Чтоб его…

Мой бриллиантик вытаскиваться отказывается,  и, выключив воду, я торопливо выхожу из душа. Пора уступить ванную и место для подвига. В рыцари без страха и упрека Лавров подвязался сам, так что и кольцо доставать ему.

Меня Фиксики научили вытаскивать украшения только из сифона, а не из слива в плиточном полу.

- А чего кикимора? – обида в голосе скользит сама, как и любопытство.

И в ожидании ответа я замираю, перестав даже вытирать волосы, от которых, кажется, теперь за километр несет мёдом. Шампунь я одолжила у Яны.

- А ты себя на остановке видела? – ехидно отзывается он. – Вылитая кикимора болотная, Дарья Владимировна. На русалку прекрасную, уж прости, никак… - дверь я открываю и меряю его гневным взглядом, а Кирилл Александрович осекается, и его взгляд, коим меня окидывают с головы до ног, я понять не могу. - … не тянешь.

Он все же договаривает, прищуривается, и снисходительное выражение его лица я зеркалю:

- Ну до Пецаря Рычального Образа вам тоже еще далеко, Кирилл Александрович. Вы, кстати, с сантехникой дружите?

- Чего? – Лавров моргает.

И недоумение на его физиономии слишком быстро заменяется обоснованным подозрением, и он тяжело вздыхает:

- Что на этот раз, ходячее недоразумение?

- Кольцо упало в душе, - я неохотно признаюсь и в ванную его пропускаю, буркая себе под нос, - и я не ходячее недоразумение.

Просто не повезло.

- Чтоб тебя, Штерн, - Кирилл Александрович досадливо чертыхается и, присев, фонариком телефона в слив светит, - тут все раскручивать придется. Работы на час минимум.

И, судя по решительности в голосе, тратить этот час на спасение моей прелести он не собирается. Наверное, стоило все же ванную выбрать, а не душ. Из сифона выколупать кольцо было б проще.

- Может сантехника вызвать?  - я предлагаю неуверенно.

- Нет, - Лавров отрезает и морщится, - сам вечером сделаю. До вечера без своего колечка проживешь?

- Проживу.

Я тяжело вздыхаю, а Кирилл Александрович подходит и усмехается, дергая, как мальчишка, меня за влажную прядь волос:

- У меня операция через два часа, Штерн. Я и так задержался сильно, поэтому не дуйся.

- Я не дуюсь.

Я смотрю удивленно.

И отступаю, ибо огромная ванная вдруг становится слишком тесной для двоих и в голове назойливо бьется обжигающая  мысль, что в квартире больше никого нет.

Предательская мысль, и от нее воспламеняется кровь, загораются внутренности, скручиваясь в почти болезненный узел внизу живота.

- Как вы меня нашли? – я с трудом собираю разлетевшиеся на мелкие осколки буквы и еще более мучительно складываю из них слова, выталкивая из себя.

- Ты вчера страдала, что ночуешь у принца, а добираться от него больше часа, - Кирилл Александрович усмехается и из ванной выходит, кидая через плечо. – Дарья Владимировна, тебя кофе на кухне еще ждет.

Что?

Мне еще кофе сварили?

Откуда такая щедрость?

Красавчик что, головой успел приложиться или решил среди небожителей себе теплое место с нимбом застолбить?

- Спасибо, - я благодарю растерянно, чувствуя, что еще немного и разревусь, и…

- Варить, Штерн, - Лавров утоняет и, обернувшись, с издевкой вопросительно приподнимает брови. – А ты что подумала, Дарья Владимировна?

- Ничего, - отзываюсь, мысленно обзывая себя дурой, и на кухню под насмешливым взглядом прохожу первой.

Небесная канцелярия, отбой. Нимб и крылышки отменяются, рентген на наличие сотряса тоже. Лавров все тот же Лавров. И ситуация на остановке – исключение из правил, которому я не могу найти объяснения, как и понять, чего Кирилла Александровича занесло в такую рань чуть ли не в противоположный конец города.

- Мы у Стивы с Аней были, - Лавров, судя по голосу, веселится, но на заданный вопрос отвечает и в холодильник зачем-то лезет. – Ты омлет будешь, Дарья Владимировна?

- Буду.

- А они живут через улицу от твоего принца.

- Лёнька не принц. Можно его так не называть?

- На Вавилова. Между прочим, пришлось бутылку коньяка из-за тебя отдавать, Штерн. И ночевать оставаться, - Лавров, доставая сковородку, бесцеремонно отодвигает меня в сторону, информирует, опаляя дыханием шею. – Анька сусликов через пару часов привезет. Она сегодня не работает и до обеда свободна, поэтому монстры упросили остаться с ней. И с котей, что в миру зовется Вегасом. Наглая мейн-куновская скотина. В общем, готовься, Дарья Владимировна, восторгаться котей и слушать дифирамбы в его честь до вечера.

Сквозь насмешку просвечивает почти неподдельное сочувствие, и я тоскливо вздыхаю. Восторженные суслики – это мучительно и больно… для головы, ушей и шеи, ибо последнюю монстры предпочитают обхватывать руками и трясти меня, явно думая, что так я быстрее проникнусь.

- И до скольки мне сегодня слушать про Вегаса? – поднявшийся кофе я с плиты убираю и к Лаврову оборачиваюсь.

Уйти мне следует пораньше, ибо надо успеть заскочить к маминой подруге и, надавив на жалость, выбить себе любимой справку.

Не прогуливала я, плохо мне было…

- До семи, - он задумывается, - раньше вряд ли получится уйти.

- Мне справку надо забрать, что по уважительной причине не явилась.

- Справку и я тебе сделаю, - Кирилл Александрович достает тарелки, а умопомрачительный запах омлета отзывается в желудке и напоминает, что завтрака еще сегодня не было, - и Лилит предупредил.

С вытащенным для себя молоком я замираю, не доходя до стола, изумляюсь:

- Кого?

- Распределяющая шляпа деканата по большой любви и бескрайней сердобольности, - Лавров ухмыляется и, разложив омлет, разворачивается, чтобы щелкнуть меня по носу, - отправила вас в терапию, где царствует Лилиана Арсентьевна, более знаменитая как Лилит. Я ей позвонил.

Замечательно, только вот…  Лина в беседе написала, что Юлия Павловна ждет всех около своего кабинета.

- А Юлия Павловна это тогда кто?

- Может ты уже сядешь? – к столу меня без особых церемоний подпихивают, дожидаются, когда я сяду, и с еще большей ухмылкой гаденько сообщают. – А Юлия Павловна, Штерн, старшая медсестра. Зло, так сказать, per se, ваше опосредованное начальство и головная боль. Чем меньше раз попадетесь ей на глаза, тем больше вероятность  получить целый трояк.

- Она что, хуже вас? – удержаться от невинного вопроса и милой улыбки я не в силах.

Лавров же возмущенно давится отпитым кофе и оскорбляется:

- Дарья Владимировна, имей совесть! Вы у меня жили, как у Христа за пазухой! Все для вас…

- И тесты, и устные опросы, и препараты, и рисунки, и музей, - я услужливо перечисляю и, глядя на физиономию Лаврова, прыскаю от смеха.

- Ты когда, Штерн, такой язвой стать успела, а? – Кирилл Александрович наигранно и с печалью сетует.

Просветить когда и благодаря кому я не успеваю, в нашу занимательную беседу включается его телефон, и Лавров сразу перестает улыбаться, хмурится и из-за стола выходит.

- Да, Тамара Павловна, скажите Лиховскому, что к одиннадцати буду, пусть подходит… Нет, давайте после обеда, а того да, кидайте. Я посмотрю, всего доброго… - он отключается, но телефон убрать не спешит, сводит брови к переносице, что-то рассматривая, и доедать омлет не торопится.

И мысленно он уже не здесь.

Знакомая отрешенность, как у мамы или па, и с вопросами я к нему не лезу, тихо убираю со стола и, уйдя в гостиную, пишу Эльвину. У них пересдачу поставили на восемь утра и, учитывая, что пересдавать ему только билет, он уже должен освободиться.

Сообщение прочитывается почти сразу, но отвечать он не спешит. И, когда я собираюсь уже возмутиться молчанию, экран высвечивает входящий звонок и рожу Эля.

- Сука!!! – гневно орется без приветствия мне в ухо. – Даха, это капздец. Большой такой капздец.

- Ты не сдал? – я интересуюсь осторожно.

- Сдал!!! – Элечка взвывает еще более трагично. – Говорухе, чтоб его налево! С-скотина! У нас с ним была моральная жаркая любовь во всех позах целый час! Понимаешь, час, Даха!!! Я рассказал даже то, что не знал. Я дополнительно расписал ему ИФА, мать его, и вспомнил, что в ферментах-метках пероксидаза хрена на хрен идет!

И нет… я не выдерживаю и все-таки ржу, сползая с дивана от смеха, подвывая и вытирая слезы.  Так повезти могло только Элю. Не зря он, видимо, полвечера молился, чтоб ему ничего из методов, которые он в гробу видал, не попалось.

- Вот ты чего ржешь, коза бессовестная? Где твое сочувствие к ближним?! – мой ближний и родной обиженно сопит и разражается длинной тирадой.

Суть тирады об отсутствии справедливости в этом бренном мире, мерзкой микробиологии, еще более мерзком Говорухе и моей бесчувственности.

И я снисходительно слушаю, что все, больше ни-ни, никогда ни разу и ни за что в жизни он больше не станет пропускать лекции, базарить со мной на парах и в десятиминутный перерыв уходить на полчаса в столовую пожрать, когда в комнату заглядывает Лавров и на мою скептическую рожу настороженно смотрит.

Приподнимает вопросительно бровь, и, закрывая рукой динамик, я его чинно просвещаю:

- Эль микру сдал, клянется стать примерным ботаником.

Во-о-от, ни одна я в это не верю, ибо на лице Кирилла Александровича тоже появляется скепсис. Помнит, видимо, как пару раз застукивал нас в столовой во время лекции по анату. Признаю, есть мы всегда хотим больше, чем учиться.

- И отказывается со мной ходить в столовую во время пар, - я бессовестно ябедничаю.

- Какой кошмар, Дарья Владимировна, оголодаешь, - Лавров моей бедой не проникается и хмыкает, - я уехал. Аня сказала, что они выехали уже.

- До свиданья, - я с благожелательной улыбкой машу рукой и переключаю все внимание на вопящего Эля.

У него, бедненького, по последним крикам серьезная психологическая травма…

Анна Вадимовна и монстры приезжают только через три часа, когда я успеваю вдоволь наслушаться Эльвина, поговорить с мамой и безрезультатно два раза набрать Лёньке.

Он не отвечает.

И, неспешно стуча телефоном об колено, я забираюсь на подоконник и разглядываю залитый двор. Кажется, высшие силы решили повторить Всемирный потоп, пора начинать искать Ноя или хотя бы Зиусудра.

Попутно можно разыскать собственный здравый смысл и рассудительность, которые объяснят мне, что Лавров мне не нравится.

Совсем.

Просто… просто он сегодня мне помог, экранизировал отрывок дешевого романа или мыльной оперы, и я, как последняя идиотка, повелась. Все ведь девочки мечтают о прекрасных принцах, что по щелчку пальца станут решать их проблемы и защищать от всех драконов.

Лавров решил, спас в лучших традициях, вот только не прекрасный он принц. И уж точно не герой моего романа, у меня есть Лёнька.

Со всеми его недостатками, брюзжанием, излишней правильностью, занудством, щепетильностью, эгоизмом и чуть сниженной заботой о ближних. И я ведь сама его не попросила отвезти меня, а Лёнька не обязан угадывать мои мысли, поэтому глупое сердце не должно обижаться и устраивать Лаврову акколаду.

Он ведь, если бы не ночевка у друга, обо мне бы точно не вспомнил и рыцарем в этой ситуации не оказался бы.

Обычное стечение обстоятельств, за которое я уже сказала спасибо.

Все, точка.

Живем дальше, Даша.

И не мним, что у Кирилла Александровича язвительность, сигареты и требовательность  – единственные недостатки, ты его просто не знаешь. У Лёньки в первый год изъянов тоже не было, и мы не ссорились. Встречались легко и весело, и недопонимания появились гораздо позже, когда притерлись, начали задерживаться на работе, проводить недели над учебниками, а не в клубах и выяснили, что мне скучны его финансы, а он зеленеет и сатанеет от любой медицинской темы.

Мы ведь все равно находим о чем поговорить, ссоримся, миримся, не понимаем и учимся понимать друг друга.

Сложный период есть у всех.

А Лёнька меня любит, и я его тоже, мы семимильными шагами уже начали уживаться в одной квартире и через год мы поженимся.

Наверное.

Если Даша не сбежит, ибо при слове «свадьба» я готова сдавать Байкеру марафонский бег на золотую медаль. Я… я боюсь и даже мысленно не могу назвать Лёню женихом, а уж представить его мужем… нет.

Три года не малый срок, кто-то женится и через месяц, но я не готова.

Я тот самый ходячий детский сад, как крошит зубы от раздражения Лавров. Я еще леплю снеговиков на серьезных предметах, ввязываюсь в глупые споры и объедаюсь сладкой ватой на каруселях.

Брак – это слишком ответственно для меня, и я малодушно надеюсь, что Лёня зимой сказал просто так, сболтнул лишнее, и на этот Новый год никакого предложения не будет.

От тревожных размышлений отрывает домофон, и, открыв дверь, я дожидаюсь лифт, из которого ко мне выкатываются два ярких шарика в дождевиках. Узнать в них сусликов удается только по противно радостным голосам и напору, с которым на мне виснут с двух сторон, не заботясь о том, что с них капает, а моя рубашка и брюки безжалостно намокают.

- Вы меня вымочили, монстры! – вопию я запоздало, и попытки вырваться остаются безрезультатными.

- Мы соскучились! – Яна веско отрезает, воодушевленно дергает меня за рукав. – И мы с Аней испекли венское печенье с вишней. Будешь? Будешь?

- Буду, - в квартиру я их с трудом, но запихиваю, подавляя желание подопнуть для ускорения, и оборачиваюсь к Анне Вадимовне, что трясет зонт.

- Привет, не потеряла нас? – она улыбается не менее жизнерадостно, чем суслики, и картонную коробку гордо вручает. – С меня печенье, с тебя чай. Я промерзла до костей, и это в машине от одного вида этого кошмара! Еще немного и будет снег. Честное слово!

Она смеется, ныряет в квартиру первой.

И пока я осмысливаю происходящее, где-то там за дверью уже слышится ее звонкий голос и протесты сусликов. Судя по воплям, их отправляют переодеваться и угрожают Лавровым.

Ха.

Лаврова суслики не боятся.

И соглашаются эти сладкоежные чудовища только после обещания лишить их печенья. Такого пережить они не могут.

- Кошмар, как ты с ним справляешься? – Анна Вадимовна уже ставит чайник, когда я захожу на кухню и водружаю коробку на стол.

- Шантажом, - мрачно заверяю ее, - подлым, наглым шантажом и безжалостными угрозами.

И только возразите, что это непедагогично.

- Молодец, - она хвалит и смеется, - методы воспитания у вас с Кирюхой одинаковые. Кто кого учил даже спрашивать не буду.

Анна Вадимовна округляет глаза, и я с интересом ее разглядываю. В прошлую встречу мне было не до этого, и упущенное я восполняю сейчас.

Отмечаю серо-зеленые глаза, светло-русые волосы, убранные в хвост, они вьются, а лицо имеет какое-то детское радостное выражение. Она, кажется, непосредственной и на «ты» мы переходим после маленького, но грозного кулака у моего носа.

- Я еще не старая, Дашка! – Аня гневится, и глаза сверкают. - И уж дома мне выкать не смей! Фу, я сказала!

На последнюю фразу вместо обиды я смеюсь, и на ковер в гостиной, где, конечно, удобней чаевничать мы перебираемся незаметно.

Разговариваем, искоса поглядывая на сусликов, что жадно давятся печеньем, которое в них уже не лезет, но хочется, и смотрят мультики.

И я, мысленно и злорадно потирая ручки, внезапно обзавожусь нехилым компроматом на Лаврова. Вопрос: «кто и как учится» с этого дня считается открытым и многозначительным.

Я хотя бы на биохимии фаер-шоу не устраивала, пусть и случайно.

- А после третьего курса они со Степкой на скорую устроились, - Аня увлеченно рассказывает, подперев голову рукой и облокотившись о диван. – Мы тогда только поженились, а Ника школу как раз заканчивала. Кирюха ей на репетиторов зарабатывал всё. У них родители умерли рано, он сам ее поднимал. Ой, как он бесился, когда она замуж собралась! Ника на втором курсе еще была, Витя тоже, учились на разных потоках. Кирюха ему тогда знатно нос расквасил, Ника на него долго обижалась.

Аня замолкает, улыбается своим воспоминаниям и оглядывается на увлеченных сусликов.

- Ты уже думала куда потом?

Я морщусь, как от зубной боли, и мычу что-то невразумительно-отрицательное.

У меня еще четыре года, и думать об ординатуре я точно не хочу. С моими баллами в общем-то можно и не думать, поликлиника ждет меня.

- Из нас троих тогда никто не поступил сразу, - Аня вздыхает, - я на психиатра хотела, Стёпка сразу в нейрохирурги, а Кирюха думал. У него средний балл самый высокий был, а он взял и уехал в область. Верхненеженск, слышала может?

Не слышала, но признаваться в географической безграмотности не хочется, поэтому я осторожно соглашаюсь, что слышала.

А Аня с понимающей улыбкой уточняет:

- Это почти двести километров отсюда, забытый край. Мы к нему пару раз ездили, так леса одни вкруговую, но красиво и спокойно.

На последнем слова она как-то странно спотыкается, осекается и на какое-то мгновение на ее лице мелькает мрачная тень, от которой невольно хмурюсь уже я.

И перевожу разговор, ибо про Лаврова я, пожалуй, узнала и так слишком много, поддалась собственному любопытству и интересу, забила на благоразумие, что кричало оборвать этот разговор сразу.

Мне не надо ничего знать о Кирилле Александровиче, это лишняя информация, которой Аня щедро делится, поскольку, кажется, в ее глазах мы с Лавровым встречаемся.

Вот только прямо она не спрашивает, а поднимать столь щекотливую тему из-за собственных домыслов, сидя в его квартире и его одежде, у меня не получается…

Аня уходит в четыре, спохватывается, что ее ждут, а в пять звонит Лёнька.

Он недоволен.

Я мешала ему работать,  отвлекала, когда у него важные переговоры, а потом отчет.

- Я тебе набрала только два раза, - я возражаю.

И затухшие искры костра обид разгораются с новой силой.

Не могу…

- Ты еще и писала, Данька, - Ленька скрипит, как ворчливая бабка, - ты ведь знаешь, что если я раз не ответил, то занят и стучать мне по всем почтам не надо!

- Я тебе только в WhatsApp написала, что бы перезвонил, как освободишься, Лёнь, - я вздыхаю и да, оправдываюсь.

Оправдываюсь и ненависть к себе появляется сама.

Чего он из меня делает курицу наседку, что названивает беспрестанно? И какого я еще оправдываюсь?!

- Можно было сразу написать и не звонить, - Лёня продолжает наставительно зудеть.

И я сцепляю зубы, чтобы не взорваться, не наговорить лишнего.

Я ведь не ругаться звонила и не сравнивать в очередной раз с Лавровым, который подобных нотаций за звонки не читает и на пропущенные с насмешкой вопрошает, взорвала я дом или так сильно по нему соскучилась.

- Хорошо, я не буду тебе больше звонить, - я соглашаюсь на выдохе и закрываю глаза.

Ни-че-го.

Мы не поругаемся, а потом я вернусь к монстрам, которые дуются, что последнее печенье я отобрала и оставила Кириллу Александровичу, и которые просят почитать «Остров сокровищ», которую им купил вчера прекрасный дядя.

Кто в пять лет читает Стивенсона я у некоторых еще спрошу и поблагодарю, что не Толстой или Достоевский.

На них я уснула бы первой.

- Молодец, - Лёня удовлетворенно вздыхает, и послушной дрессированной собачкой я себя ощущаю именно в этот момент, а не когда Аня сказала: «Фу!». – И да, Данька, мама сегодня зовет к себе. Ты ведь приедешь?

Риторический вопрос.

Я должна поехать, иначе Марта Петровна будет расстроена… но вместо согласия, я спрашиваю то, о чем поклялась себе разговор не поднимать:

- Лёнь, почему ты меня с утра не отвез в больницу?

- А должен был?! – он оглушительно фыркает, давится своим фырканьем и, помолчав, недоуменно-раздраженно интересуется. – Дань, ты чего?

- Ничего, - я отзываюсь эхом и жмурюсь.

Сегодня я уже ревела, хватит.

- У тебя опять какие-то закидоны, Дарья! – Лёнька сердится. – Куда я должен был тебя отвезти? У нас с тобой разговора даже на эту тему не было! И ты чего, маленькая? Ты ведь добралась сама? Добралась! Так чего сейчас устраиваешь?

- Ничего, - я повторяю и, без того кажущий тяжелым, айфон совсем оттягивает руку, тянет ее отпустить.

- Знаешь, Данька, - после долгого и весомого молчания, как умеет только он, заговаривает Леонид Аркадьевич, - с тобой последнее время очень трудно. Я устал. Не приезжай сегодня к маме, я скажу ей, что у тебя учеба. Мне надо отдохнуть.

- Я…

Я остаюсь с замолчавшим телефоном посреди гостиной, опускаю руку и ощущаю тупую боль в груди.

Сердце в прямом смысле слова у меня болит первый раз в жизни.

Лавров приезжает не в семь и даже не восемь.

Он объявляется полдесятого, когда мы с монстрами совместными усилиями уже сварганили борщ, я получила покровительственную высокую оценку: «Есть можно», прочитала «Остров сокровищ» до появления Сильвера и прослушала раз сто «Пятнадцать человек на сундук мертвеца…» под аккомпанемент Вуди Вудпекера, которого старательно пародировали суслики для страха.  

И монстры, повязав банданы как у пиратов, как раз скачут по диванам зигзагами и потрошат подушки, заряжая ими друг другу и мне за компанию.

- Все семьдесят пять не вернулись домой… - восторженно верещит Яна, прыгая с дивана на кресло, а с того на второй диван.

- … они потонули в пучине морской,- азартно горланит Ян, вырываясь на передний план и ныряя мне под руку, чтобы кинуться к дверям.

- Я вас сама утоплю, кракены! - кровожадно рявкаю, пытаясь их перекричать и кидаю в Яна подушкой.

Рявкаю, впрочем, без злости.

Злиться сегодня у меня на сусликов не получается, они отвлекают меня, занимают все мысли, и я им за это благодарна.

- Сначала догони! – Ян от подушки укорачивается и, показывая мне язык, выскакивает в коридор.

Я же получаю другой подушкой от Яны и кидаюсь за ней. Нет, я их все ж поймаю и умываться отправлю!

- А-а-а, Даша, Черный Пес! Полундра! – истошный вопль Яна, заставляет замереть, перестав щекотать  Янку в надежде на капитуляцию. - Вражеский захват!

Мы с ней переглядываемся, но встать с дивана и выскочить в коридор не успеваем.

«Черный пес» в лице Кирилла Александровича появляется сам, тащит перекинутого через плечо раскрасневшегося  Яна и обводит гостиную смеющимся взглядом, останавливается на мне:

- Дарья Владимировна, объяснишь?

- Про пиратов книги покупаю не я, - пользуясь тем, что некоторые не злятся, я подхожу к Лаврову и Яна у него отвоевываю, суслик послушной обезьянкой переползает ко мне на руки, - ждем Купера и Майн Рида. Всю жизнь хотела выйти на тропу войну и побыть вождем племени Чингачгука.

- Они сами упросили «Остров сокровищ», - почти обиженно буркает Лавров, пока я выцарапываю из подушек Яну и не даю сбежать.

- В следующий раз, если будут просить книжку с картинками, не поддавайтесь, - наставительно  сообщаю, буксируя монстров к ванной по полу за руки, - а то знаете, каких только книжек с картинками не бывает…

Нервный смешок под пыхтение сусликов вырывается сам, и к, кажется, ошарашенному Лаврову в гостиную я обратно заглядываю, чтобы проинформировать:

- На плите борщ, в шкафу венское печенье.  

Его потерянное: «Спасибо» остается старательно не услышанным.

Некогда мне.

Монстры выдвигают ультиматум, требуя ванную, уточек и горы пены. И до детской мы в итоге добираемся  только в одиннадцать, залив пол, развесив пену по всем поверхностям и щедро обрызгав меня с ног до головы.

- Все, чудовища, спать, - командую непререкаемым тоном, подсознательно ощущая, что первое чудовище, которое уснет, буду я сама.

- А сказку? – в кроватях они садятся синхронно, обиженно куксятся, и я сдаюсь, согласно вздыхаю и предупреждаю:

- Одну главу, суслики.

- Ла-дно!

И за первой главой идет вторая, а потом третья.

Я медлю уйти, за окном все также льет, начинает грохотать. И признаваться, что грозу я слегка… не люблю, мне не хочется. Возвращаться в собственную пустую квартиру я тоже не хочу, но к Димычу не уехать, без причин сваливаться, как снег на голову, я не стала бы. Ему придется рассказывать, что случилось, а я не могу.

Даже ему.

-… это была не та карта, которую мы нашли в сундуке Билли Бонса… - я читаю практически по ролям, меняю голос и, ловя боковым зрением, замерших и обратившихся в слух сусликов, сама увлекаюсь.

И Кирилла Александровича замечаю далеко не сразу.

Он переоделся, и в свободной вылинявшей футболке со скелетами, в джинсах, в карманы которых сунул руки, Лавров, правда, выглядит домашним.

Усталым, но каким-то довольным… умиротворенным, что ли.

Смотрит на нас, прислонившись к косяку, и я прерываюсь, замолкаю и кошусь на часы. Время уже к полночи.

Пора, как говориться, и честь знать.

- Извините, я уйду сейчас, - я приподнимаюсь и слушать выговор за сдвинутые кровати готова.

Монстры уговорили и утянули меня с собой, забрались с двух сторон, заглядывая то в книгу, то мне в лицо, и смешно сопя.

И парализующий взгляд Лаврова я ловлю, так окончательно не встав. Суслики, почти уснув, все равно удерживают, и потемневшие глаза Кирилла Александровича очень хорошо им в этом помогают.

- Нет, - он говорит резко, слишком быстро, и я не могу разобраться приказ или просьба слышится следом севшим голосом, - останься…