Глава 21

Серый дождь заряжает с ночи, затягивает темными тучами все небо, холодает. И лето с плюс десять на лето совсем не похоже.

Я мерзну и достаю подаренный Веткой свитер. Мою слабость она знает, поэтому свитера у меня из разных уголков мира и от них ломится шкаф. Из Норвегии тоже есть, но я достаю старый, из Венеции. Он мой любимый, цветов яркой золотой осени, арманьяка и теплого янтаря.

Квета отрыла его в одном из тех небольших магазинчиков, на которые набредаешь совершенно случайно, и страшно собой гордилась, ибо, по ее словам, это была абсолютна моя вещь.

Яркая вещь.  

И Лёнька вздыхает, что я похожа на новогоднюю ёлку, ибо брюки я выбираю насыщенно синие, а закрытые туфли – алые, как сумка-сэдл и помада.

Возможно, ёлка и, возможно, одеваться следует более элегантно и менее вызывающе.

Но мне нужны краски, мир и без того тусклый.

Тоскливый.

Квета улетела, забрав с собой солнце, тепло и радость.

Он улетел, но обещал вернуться…

И я знаю, что Квитанция вернется, но улыбаться сложно и попрощались мы скомкано, толком ничего не сказав. При маячившем рядом с видом великого одолжения Лёне поговорить не получилось, и я так и не узнала, чем закончилась беседа с Димычем, а Ветка, порываясь что-то спросить, так ничего и не спросила.

Лишь обозвала Лёньку личным водителем, когда на вопрос: «Что за порыв души, Леонид Аркадьевич, в аэропорт ехать?», он насмешливо объявил, что должен лично удостовериться, что чокнутая и долбанутая покинула территорию страны.

Хорошие отношения – это не для них. Терпят они друг друга только из-за меня, как заявили оба злым шепотом и по секрету.

И мне осталось только вздохнуть и оценить их великодушие.

- Может все-таки переоденешься? – Лёнька, морща нос и выражая неодобрение, выходит из гостиной, застегивает на ходу запонку.

Он в отличие от меня одет с иголочки, формально, элегантно, идеально… скучно.

Не-е-е, не хочу, не сегодня.

Когда у меня нет даже Эльвина, который вместо практики идет на пересдачу и с которым мы вчера почти час вспоминали, где персистирует корь, что вызывает, и чем путь заражения отличается от механизма.

- Да ладно, - я примирительно улыбаюсь Лёнькиному отражению и доплетаю вторую французскую косу, чтобы сделать пучок, - мне все равно весь день ходить в хиркостюме, а от остановки и обратно не считается.

- Ну смотри, - он все равно недоволен, но уступает.

Мы только помирились, поэтому ругаться не хочется. Мы и так слишком много ругаемся последнее время и не понимаем друг друга.

- Завтра, обещаю, надену то платье, что приготовила Зинаида Андреевна, - я отправляю Лёнке воздушный поцелуй, ибо с помадой его целовать нельзя.

И платье – это уже моя уступка.

Наряд гризетки, так закатила глаза Квета, увидев подарок Лёнькиной матери мне на День рождения. И я с Квитанцией была согласна и ее предложение: сжечь этот серый кошмар, было очень заманчиво, но… подарки возможной свекрови с идеальным вкусом сжигать нельзя, поэтому я радовалась и уверяла, что в восторге.

Всегда о таком мечтала.

- Молодец, - Лёня довольно и расслабленно улыбается, - оно тебе очень идет.

Со-мне-ва-юсь.

Серый цвет – это не мое, а длину миди я вообще ненавижу всеми фибрами души. Я, как смеется мама, не признаю середины, поэтому либо выше колена, либо в пол.

- Конечно, - я одариваю его ответной лучезарной улыбкой и шпильку вкалываю с особой ожесточенностью, до боли.

- Ты зонтик не забудь, - Лёнька подходит к окну, по которому текут крупные дождевые слезы, и хмурится, - льет как из ведра.

- Ладно, - я наблюдаю, как он трясет брелком от машины, нажимает, заводя ее.

И обновляю в который раз приложение с такси.

Машин нет, нет, нет.

- Ты на автобусе? – Лёнька оглядывается на миг.

- Да, - бесполезный телефон я с досадой убираю в сумку, - повышенный спрос, свободных машин нет, ожидайте.

Набившую оскомину фразу я произношу с ненавистью. Ожидать мне некогда, к половине девятого мне надо быть в больнице, а часы уже отсчитывают семь ноль пять.

И мне хочется попросить Лёню меня довезти.

Да, он не должен, никто никому ничего не должен. Да, ему не по пути, но… но на работу ему к десяти и, если он один раз придет вовремя, а не раньше наравне с уборщицами, проявляя рвение перед отцом и ставя себя в пример перед всеми, то ничего страшного не случится.

Он ведь видит, что у меня туфли, которые враз намокнут, а до остановки минут десять быстрым шагом. Он знает, что другой обуви у меня нет и куртки тоже нет, ибо переезжая я взяла только летние вещи.

Даже ветровку не положила, дура.

Дура гордая, поскольку попросить у меня язык не поворачивается, а Лёнька не предлагает, лишь просит не задерживаться и ворчит, что практика до пяти вечер – это издевательство.

Не согласна.

Издевательство – это ледяные лужи и плюс десять с ветрищем летом. Я не готова к таким погодным условиям и я влетаю в одну из луж.

Ругаюсь, закусывая губу, чтобы не зареветь, ибо ледяная вода обжигает ноги, и пытаюсь достать заоравший на всю улицу телефон.

С выгибающимся наизнанку от порывов ветра зонтом в руке, лавируя среди прохожих и сплошных озер, приветливо отвечать на надоедливый и неуместный звонок выше моих сил.

Предел моей вежливости – яростное рявканье:

- Ну?!

- Ште-е-ерн, - голос Кирилла Александровича я узнаю сразу, вместе с его дурацкой привычкой насмешливо тянуть мою фамилию, - ты с утра само очарование.

- Вы мне звоните, чтоб это сказать? Sakra![1] – я чертыхаюсь и извиняюсь, ибо зонтик цепляет кого-то из прохожих.

И мысленно поражаюсь Лаврову.

На редкость недальновидный камикадзе.

Он не думает, что в больнице мы будем одной и она не столь огромна, чтобы я его не нашла и не убила за этот идиотский звонок?!

Чего ему надо в семь утра?

- Ну что ты, - он притворно оскорбляется, и ироничную кривоватую ухмылку мое воображение дорисовывает само, вместе с теплым и сухим салоном внедорожника, - ради одних комплементов я с утра звонить не стал бы! Не то, чтобы я против отвесить тебе комплемент, Дарья Владимировна, но…

Кирилл Александрович выдерживает театральную паузу, а я, остановившись на светофоре, поднимаю голову и зонт, чтобы увидеть, как мой единственный сорок второй автобус, что ходит раз в пятилетку, бодро трогается на зеленый и проплывает мимо меня к остановке.

Класс.

Мне до остановки еще метров двести, а до зеленного – двадцать секунд. Помаши сорок второму ручкой, Даша!

-… но давай честно, Дарья Владимировна, с утра на красавицу ты не тянешь, - печально и лживо сетует Лавров, - ходишь поганкой бледной, глазами злобно сверкаешь, ведешь себя, как малолетний ребенок, старшим хамишь…

Хамлю.

И даже посылаю.

Вот еще пара секунд, и Лавров посыл точно получит.

Далекий.

Подорвавшись наконец на загоревшийся зеленый, я все равно не успеваю, только больно отступаюсь, ойкаю и, переставая бежать, смотрю вслед уходящему автобусу.

Прекрасно.

Начало практики тоже обещает быть прекрасным, ибо вовремя я теперь стопроцентно не успею. И надо смотреть, что с пересадками от Лёнькиного новомодного дома в новомодном отдаленном районе ходит до старого противоположного конца города.

- Штерн, ты там чего? – Лавров, продолжая развлекаться, вопрошает подозрительно и волнение на мое ойканье ему удается изобразить почти натурально.

- Ничего, - я доползаю до остановки и забиваюсь под крышу, игнорируя сердитые взгляды, намекающие, что и без меня тут яблоку негде упасть.

Повторяю на выдохе и почему-то по слогам:

- Ни-че-го.

И Кирилл Александрович молчит, спрашивает с очередным прекрасно сыгранным напряжением:

- Ты там ревешь, что ли, Штерн?

- Нет, - я сердито возражаю и размазываю капли дождя по щекам, - и вообще, идите вы на хрен, Кирилл Александрович!

Мне даже не стыдно, и под косые-любопытные-возмущенные взгляды я пробираюсь в самый дальний угол остановки. Шиплю, ибо ногу подвернула болезненно и ступать больно, но шевелить можно, так что пройдет.

Нога – это ерунда, а вот как добираться – это уже серьезно, тем более первый раз в новой больнице.

Я где своих там искать буду?

Очередной вызов Лаврова отклоняю, не до него, и лезу в приложения.

Мой автобус даже не отображается, то есть ближайшие двадцать минут можно и не ждать. Свободных такси все также нет, а с пересадками… разве что тремя и через центр, где самые пробки.

Впрочем, выбора особого нет, и я пишу Лине, что опоздаю, и пристраиваюсь на край скамейки. До более-менее подходящего автобуса еще пятнадцать минут.

Есть время сочинить историю, где меня носило и почему выйти вовремя не успела, и есть время замерзнуть окончательно.

Я успеваю даже задубеть, перестать чувствовать все пальцы, размазать слезы от жалости к себе по щекам, отклонить семь звонков Кирилла Александровича и увидеть, что до автобуса осталось три минуты, когда меня резко и больно дергают вверх, шипят злобно над головой арктическим голосом:

- Ште-е-ерн, мать твою, тебя убить мало!

Возможно, по крайне мере, я согласно чихаю, а Лавров выдыхает сквозь зубы и протискивается обратно сквозь толпу, таща меня на буксире.

- Ты – детский сад, Дарья Владимировна, хуже сусликов, - он злобно цедит, шагает слишком быстро, и мне остаётся только торопливо переставлять ноги, чтобы не свалиться.

- Кирилл Александрович…

Я врезаюсь в него, ибо тормозит Лавров резко и дверь машины распахивает. Оборачивается ко мне, и под его взглядом все вопросы и слова исчезают.

Молчание, как говорится, золото.

- Если еще раз… если ты еще раз, Штерн, как малолетняя обидчивая идиотка, будешь скидывать звонки… - Лавров говорит глухо, прерывисто, и мне хочется попятиться от него, убежать, но он держит крепко, до синяков, встряхивает сильно и яростно рявкает, - чтоб не смела больше мне не отвечать, поняла?!

Кирилл Александрович снова встряхивает. Лязгают зубы, мои, и я болезненно прикусываю язык. Больно.

Как и руку, в которую он мертвой хваткой вцепился выше локтя.

- Отпустите…

Отпускает.

В машину.

Запихивает легко, как тряпичную куклу, и дверью, закрывая, долбит оглушительно. И я вздрагиваю, кажется, вместе с машиной.

Чего он бесится?

Огромные капли дрожат на лобовом стекле, скатываются, и я заторможенно за ними наблюдаю, пока Кирилл Александрович огибает капот и садится.

Мой зонтик, непонятно как оказавшийся у него, он вместе со своей курткой закидывает назад, встряхивается по-собачьи и включает на максимум печку, что разбавляет дробь дождя и заполняет гнетущую тишину.

- Туфли свои снимай, - Красавчик категорично командует.

И я послушно их сбрасываю, неловко стягиваю одеревенелыми пальцами носки и забираюсь на сидение вместе с ногами.

На Лаврова смотреть невозможно, и я рассматриваю березу, что покачивает ветвями.

Ни-че-го.

Этот день когда-нибудь да закончится, и я его просто забуду. Ни первый и ни последний кошмарный и унизительный день моей жизни, переживу. И не буду думать о Кирилле Александровиче и Лёньке, не стану сравнивать и ни за что не спрошу, чего Лавров здесь делает и как меня нашел.

- Ногу дай сюда, - отрывистый голос Лаврова врезается в мысли, заставляет отшатнуться к двери и издать возмущенный возглас, ибо горячие пальцы нахально обхватывают мои стопы и сильно сжимают.

- Ты ледяная, Штерн, - он злится.

- А вы бесцеремонный, Кирилл Александрович.

- Да что ты, Дарья Владимировна, - он желчно издевается, отпускает-таки мои ноги.

И я их торопливо поджимаю под себя, а Лавров выруливает и на ближайшем светофоре вместо поворота направо проезжает прямо.

- Вы куда едете, Кирилл Александрович?

- Домой.

Лавров привозит к себе.

И до квартиры меня тащат на плече, ибо на ручки по-человечески я идти отказалась, а Кирилл Александрович отказался отдавать мне туфли.

- Вы… вы… знаете, как это называется? – я болтаюсь вниз головой и шиплю тихо, поскольку орать на весь подъезд все же не дело.

- Тебе прямо сказать или сама догадаешься?

- Похищение?

- Не угадала, Штерн, - он сожалеюще цокает языком и в квартиру заносит.

И на пол меня ставят в ванной, вручают торжественно уже знакомые штаны и рубашку, добавляют полотенце и проникновенно сообщают:

- Заболеешь, Дарья Владимировна, и я вспомню, что по терапии у меня была пятерка.

В поисках достойного ответа я остаюсь одна, и мне лишь остается кинуть в закрывшуюся дверь вещи и сердито топнуть ногой.

Да что он о себе возомнил?!

[1] Sakra! (чеш.) - Чёрт побери!