Глава 20

Ничего не предвещало беды.

Чай, кофе, бокал вина и… Ветка хлопает себя по лбу и срывается с места:

- Аквавит, я про него совсем забыла!

Красивая бутылка с янтарным цветом ею гордо водружается на стол, а я проявляю здоровый и пока еще трезвый скепсис:

- Ты уверена, что вода жизни именно так выглядит?

Квитанция уверена, и в том, что попробовать сию воду мы обязаны, она тоже уверенна.

Стопроцентно.

- Конечно. На заметку, врач, им даже алкоголизм лечили.

- Similia similibus curantur[1]? – скепсиса в моем голосе прибавляется, а Вета пихает бутылку и в без того забитый до отказа холодильник.

Охладиться.

- Не умничай, - от меня она отмахивается, - лучше проникнись и позавидуй, что эта бутылка в отличие от тебя экватор два раза пересекла.

- Зачем? – невовремя взятым виноградом, я давлюсь.  

- Бьёрн сказал, что так надо, - война с незакрывающимся холодильником заканчивается в Веткину пользу, и она победно приваливается к закрывшейся двери, - показатель качества и гурманства.

- И цены? – я ехидничаю.

И готовлюсь скорее проникнуться какую сумму буду сейчас пить, чем двойным экватором.

- Кажется, - Квета задумчиво морщит нос и скромно поясняет, - Бьёрн из своего погреба меня угощал.

Бутылками.

Тремя.

Однозначно, Бьёрн – мужик щедрый, и мне даже искренне жаль, что с Кветой у них не сложилось. При всей любви к Димычу, он – слепой козел и Ветиной любви не достоин.

- Не достоин, - Вета соглашается охотно и стопку живой воды опрокидывает в себя залпом, - я самая обаятельная и привлекательная, и умная, и красивая, и… черт, Бьёрн не обманул, прошибает с одного стакана… покажи мне её.

От норвежского самогона прошибает не только Квету, и с минуту я пытаюсь сообразить кого «её» надо показать.

- Хотя, нет, стой, - Ветка машет руками, когда я уже нахожу Алёну в инсте, - не надо. Вдруг, если что, скажете еще, что я сглазила.

Она фыркает, но сразу себя обрывает, хмурится.

И ее слова ни мне, ни ей не нравятся. Они застывают в воздухе, повисают между нами, словно, предсказанием.

- K čertu[2]! - Квета с досадой чертыхается и встряхивает головой, - я – дура. To je hloupé[3]!

Я соглашаюсь, но смутная тревога остается невесомой зыбью, которую мы старательно стираем аквавитом, смехом, разговорами и звонком Ника.

Димкин друг звонит Квете и возмущается, что она в городе, а ему даже не сказала и в гости не заглянула.

- Окей, Никки, мы сейчас приедем, - Ветка со смехом выбирается из-за стола, придерживается за него, ибо ее слегка пошатывает, но в коридор движется целеустремленно. – Дарийка, Никки в клубе. Они нас ждут.

- Ты же не хотела Димыча видеть, - я бреду следом за ней в гостиную и привалившись к стене, наблюдаю, как Квета почти на ощупь отыскивает в чемодане блестящий топ, втискивается в белые брюки и пинает стянутые джинсы.

- Димитрия с Алёной там нет, - она пыхтит и ругается, путаясь в футболке, которая отказывается сниматься. – Будущие родители по злачным местам ночью не шатаются.

Няням, наверное, по таким местам ходить тоже не следует, но сопротивляться энтузиазму Квитанции невозможно. И через полчаса, отыскав в гардеробной приличное, по словам Кветы, платье, я уже ныряю следом за ней в такси.

Нас встречают у входа, и, протиснувшись сквозь толпу, я неожиданно оказываюсь нос к носу с Ромычем, который театрально вскрикивает и прижимает руку груди:

- Исчадие ада вновь с нами, мое сердце этого не выдержит!

- Ромочка, оно левее!

- Тебя должны были выпустить послезавтра, - не смутившись и послушно передвину конечность, траурно и заунывно продолжает печалиться мой любимый одногруппник. – В Бедламе что, нехватка мест?

Ромка косится с подозрением и тревогой, посему я бережно хлопаю его плечу и с чуткой улыбкой заверяю:

- Радость моя, для тебя там место всегда есть.

- Точно?

- Клянусь, - я торжественно поднимаю руку, - соседняя палата твоя.

- Мы будем перестукиваться через стеночку! – Рома умиляется.

- Азбукой Морзе, - не выдерживая, прыскает от смеха Мила.

И я ей приветственно киваю, знакомлю с Кветой и узнаю, что Ник, как хозяин клуба, весь в работе, поэтому гулять будем без него. Он присоединится потом, а пока за него Алиса, его невеста.

- Он просил передать, что тебе две штрафные, - с улыбкой объявляет она Квете, пока они приветственно обнимаются. – Ник в обиде и печали.

- Я тоже, Ветка, - встревает Андрей, второй закадычный друг Димыча, и подхватывает Квету под руку. – Приехать и ничего никому не сказать. Мы узнали случайно …  

- Андрэ, я на день, - она заливисто смеется и встряхивает копной волос, что завились мелким бесом.

Крутить прическу Ветка отказалась наотрез, объявив, что почти семейные посиделки прекрасно пройдут без конструкций семнадцатого века и тонн штукатурки. То, что посиделки намечаются в лучшем клубе города, ее не смутило.

- Тем более, красота нордическая, ты свинья! – заверяет ее Андрей. – Мы сто лет тебя не видели.

- Всего полгода, - Квета качает головой, - и не будь противным, я хочу пить и танцевать.

И, не слушая наигранных возражений, она утягивает его в самую толпу танцпола. Всё, для общества они потеряны: танцевать Квитанция любит и может, поэтому остается только надеяться, что голову она до драки никому не вскружит.

Впрочем, она с Андреем и это клуб Ника, поэтому особо волноваться причин нет и на второй этаж, в VIP-ложу, я поднимаюсь со всеми и спокойно.

Приветствую Варю с Дэном, коих своим появлением мы отвлекаем от крайне важного занятия по обмену микробами, как скабрёзно ухмыляется Ромыч, и тянусь к меню. После аквавита опускаться ниже сорока градусов нельзя, и Алиса с лукаво-сверкающими зеленью глазами предлагает шоты с абсентом.

Новые.

Фирменные Ника.

Отказаться невозможно, особенно после самоуверенного заверения Ромочки, что на все пять меня не хватит. Наивный, это он первый запросит пощады.

Мы спорим.

И здравую мысль, что прошлый спор ничем хорошим не закончился, я задвигаю подальше.

К сожалению.

Я не хочу просыпаться.

И не хочу открывать глаза.

Жить в общем-то я тоже не хочу.

Ибо сложно хотеть жить, когда в черепе идет генеральная репетиция роты барабанщиков под аккомпанемент китайского фейерверка и чечетки.

- Моя голова – дом Советов, - я глухо охаю и, подняв усилием воли руку, прикладываю ее ко лбу.

Прохладненько.

Для счастья, однако, надо немного.

- Не льсти себе, - где-то сверху раздается смешок, и на лоб, сдвигая мою руку, опускается широкая и прохладная ладонь, - твоя голова максимум деревня дураков.

Голос родной и знакомый, но имя в памяти отказывается всплывать, а глаза открываться, поэтому я удерживаю спасительную руку своей и жалобно интересуюсь:

- Где я?

- У-у-у, - в голосе появляется насмешка, показательно сочувствующая, и языком цокают тоже, показательно. – Вы чего вчера пили, Дарья Владимировна?

От «Дарьи Владимировны» моя персональная рота барабанщиков резко тормозит, фейерверк перестает запускаться, чечетка отплясываться, а мои глаза распахиваются сами.

Да ну на фиг.

Столько выпить мы не могли.

И, натыкаясь на внимательный взгляд серых глаз, я выдыхаю с облегченьем:

- Лёнька!

- А ты ждала тень отца Гамлета? – он иронично усмехается и чуть вопросительно заламывает левую бровь.

- Нет, - я неловко растягиваю губы в улыбке и для убедительности отрицательно мотаю головой.

Не ждала.

Наверное…

Ленька же хмыкает и негромко сообщает:

- Твоя подруга в гостевой спальне, а твой Димыч в гостиной. Он пылает гневом и мечтает оторвать голову, но кому больше: тебе или твоей чокнутой подружке, я так и не понял.

Мне протягивают стакан воды и таблетку, и уточнить за что хотят бить я решаюсь только после таблеточки.

- Видимо, за то, что в пять утра вы звонили не только мне, - Лёня усмехается.

А я удивляюсь:

- Ты не сердишься?

Пять утра, мой пьяный звонок и расписанный по минутам ритм Лёнькиной жизни – это не сочетается совсем и пылать гневом и желанием убить должен как раз Лёнька, а не Димыч.

- Я сердился, - он подтверждает серьезно, но в уголках его губ улыбка, и насторожиться у меня не получается, - и мечтал тебя прибить, но принцы на белых конях вроде как прекрасных дам не убивают.

- Скажи, что это не я тебя прекрасным принцем назвала, - под его смех я жалобно умоляю и закрываю лицо ладошками.

Лучше б он сердился, злился и мечтал прибить…

- Ты, - Лёнька подтверждает безжалостно и с нескрываемым удовольствием, - а твоя ненормальная подружка поделилась по секрету, что о принце на белом коне ты мечтала с детства. Особенно о коне. Данька, я чего-то не знаю?

- Ну…

Я сквозь пальцы задумчиво смотрю на Лёньку.

Рассказать, что из-за денег и жажды наживы мысли о изабелловом коне грели мою корыстную душеньку больше, чем мысли о прекрасном принце?

Серьезно, продажа одного среднестатистического принца на органы не так выгодна, как одного целого коня изабелловой масти. Мы с Квитанцией считали!

От ответа и признания в меркантильности меня спасает взгляд на часы Лёньки и собственный вопль:

- Полвосьмого!

С кровати под озадаченный взгляд Леонида Аркадьевича я подскакиваю и в ванную мчусь, забывая обо всем и всех.

Лавров меня убьет.

Я опаздываю на пятнадцать минут.

Залетаю на одиннадцатый этаж, не дожидаясь лифта.

И Кирилл Александрович кричать не спешит. Он молчит и меряет меня странным взглядом, под которым я нервно поправляю Лёнькину рубашку, ибо все мои футболки Зинаида Андреевна отдала в стирку, а вчерашнее платье для дневной жизни не годится. Приличное оно только для ночи, и Лёня свое веское слово, что в нём я через его труп из дома выйду, сказал-таки.

- Извините.

Наверное, если Кирилл Александрович орал и ругался, то мне было бы не так стыдно, но Лавров безмолвствует и от этого его молчания мне хочется сгореть, исчезнуть и провалиться сквозь все одиннадцать этажей.

- Я… - я растеряно начинаю и сразу замолкаю.

Под его взглядом все оправдания куда-то деваются.

- Я успеваю, Дарья Владимировна, - он вежливо улыбается, подходит ко мне, - но пить все же заканчивай. Разгульный образ жизни еще до добра никого не доводил, Штерн.

Нет.

Невозможно.

Или, наоборот, возможно.

Только Лавров способен заставить меня гореть от стыда и ненависти одновременно, от желания извиниться и вместе с тем врезать пощечину за этот издевательский взгляд, искривленные с намеком на презрение губы и тихий равнодушный голос.

Раздражает.

- Приму к сведенью, Кирилл Александрович, - я отвечаю столь же вежливой улыбкой, гашу злость и отступаю, ибо каким б широким не был бы коридор, выдержать дистанцию все равно не получается.

Задача тысячелетия, не иначе.  

Он же задумчиво кивает, не торопится на драгоценную работу, задает учтивый вопрос с налетом интереса:

- Как Квета?

Оставлена на растерзание дракона, как Квитанция вчера, а точнее уже сегодня, успела наречь Димыча. И мне остается только надеяться, что Лёнькину квартиры они не разнесут и друг друга не убьют.

- Отлично, - я снова улыбаюсь.

И понять, как моя ладонь оказывается в его, я не успеваю. Он обжигает своим прикосновением, удерживает крепко, и, перестав вырывать конечность, я вопросительно смотрю на него.

- Ты же помнишь, - Кирилл Александрович отвечает с безразличием, и мои ногти мне же показывает, - что завтра вот этого уже не должно быть.

Этого – это маникюра.

На практике он под запретом, как алкоголь во времена «сухого закона», поэтому сусликов сегодня ждет посещение маникюрного салона и траур по моему идеальному маникюру, с коим я даже недели не отходила.

- Помню, - я киваю.

 А Лавров кривовато улыбается и руку мою отпускает, почти отбрасывает.

- До вечера, Дарья Владимировна.

Он уходит, а я остаюсь, просверливаю закрывающуюся дверь взглядом и тру с остервенением ладонь.

Мне не нравится, что кожу покалывает и что я всё ещё ощущаю призрачное касание и тепло его пальцев, будто моя рука до сих пор в его.

[1] Similia similibus curantur (от лат.) -  Подобное излечивается подобным.

[2] K čertu! (чеш.) – К чёрту!

[3] To je hloupé (чеш.) — Это — глупость!