Глава 19

Ветка усаживается на заднее сидение и кидает рядом рюкзак, всем видом демонстрируя, что все места в последнем ряду заняты и траекторию мне следует поменять и сесть вперед.

Моя подруга все же зараза.

И трещотка.

Всю дорогу до города она взахлеб рассказывает о Норвегии, в которой провела два месяц и успела, кажется, посетить всё, включая Шпицберген.

- Клянусь, я не видела ничего прекрасней в своей жизни! Там красота, от которой перехватывает дыхание, и стоя на краю скалы ты властелин всего мира, - Ветка счастливо и крайне заразительно смеется, и не ответить на ее смех невозможно, - и там очень много птиц, а еще я там видела китов и белух, когда мы плыли на шхуне. Помнишь, мы читали «Два капитана», Дарийка? Наша шхуна тоже называлась «Святая Мария», это было дикое совпадение! И там есть «Фрам», ну как та, на которой плавали Нансен и Амундсен! И, представляете, я участвовала в охоте на нерпу!

Кветка шумно и весело копошится, забавно ругаясь себе под нос, придвигается ближе и сует мне свой телефон с фотками:

- Вот, смотрите! Я очень удивила гида, он был русский, когда сказала, что по-чукотски главная и лучшая нерпа – ларга – называется лыгэмэмыл. Оказывается, он не читал Рытхэу! И еще он забавно краснел, потому что думал, что я не понимаю по-русски! – Ветка довольно хохочет, людей она шокировать обожает, и пристает к Лаврову. – Кирилл, а ты читал Рытхэу? Мне его Дарина давала, она год болела Севером! Даже собиралась уехать жить в Анадырь или Гренландию.

- Вета!

- Что? Это правда! И ты меня заразила снегом, - она с задорным блеском глаз выдвигает претензию и суется между креслами, заставляя перелистывать дальше, альбом из Норвегии у нее вышел впечатляющий. – А здесь я в каяке. Кирилл, смотри! Он делается из кожи моржей или китов. Сначала было страшно, вода оказалась слишком близко, но потом я отказывалась вылазить. Ой, а здесь мы спускались в шахты! Дарийка, я теперь знаю, что такое анкерная крепь! И я позвонила Любашу, и сказала: «Любаш, ты можешь меня растерзать, но я остаюсь на Шпицбергене, мое место в мире между 76° и 80° северной широты!»

- И что тебе ответил Любаш? – я хохочу.

Ветка работает журналистом в пражской газете, а Любаш – ее непосредственный начальник, главный редактор, сосед через дорогу и безнадежный влюбленный в одном лице. Души он в Квете не чает, трясется над ней, как над китайской вазой или редким алмазом, и наличию у него алтаря в честь неподражаемой Квитанции я не удивлюсь. Сама же Ветка от его неприкрытого обожания только отмахивается и иначе как друга воспринимать отказывается.  

- Что разорится, потеряв самого талантливого журналиста, и утопится во Влтаве, - Вета драматично вздыхает, - я не могла этого допустить. Друзьями так бездарно не разбрасываются… особенно теми, кто в твое отсутствие поливает цветы и кормит Кафку.

- Меркантильная личность, - я бессердечно выношу приговор.

И Квета с удовольствием с ним соглашается:

- Еще какая… о, «Сим-сим»! Кирилл, мы можем заехать?! Пожалуйста-пожалуйста, - Квета молитвенно складывает ладошки и делает самую жалостливую рожу на свете, а я, оборачиваясь, самую страшную.

- Вет, давай завтра съездим?

- Мы всего на пять минуток, - физиономия Квитанции становится запредельно просительной и несчастной, - и ты завтра не поедешь. Ты сама говоришь, что «Сим-Сим» на выселках и автобусы сюда не ходят.

- Такси возьмем, - я цежу сердито, а Лавров уже, молча перестроившись в крайний ряд, поворачивает.

И вот как это называется?

Я ловлю в зеркале победный взгляд Веты и сержусь еще больше.

На минуточку, Лавров после дежурства, а суслики с Аллой Ильиничной, время – восемь вечера и Квета на пять минуток в магазины ходить не умеет.

- Как давно я здесь не была! – она из машины выпархивает первой и головой по сторонам старательно вертит.

Я же торможу и на тоже мешкающего Лаврова смотрю с негодованием:

- И зачем вы согласились?

- Дома нет еды, а тут неплохой ассортимент, - он безразлично пожимает плечами и усмехается.

- Хлеба или молока? – мой голос сочится язвительностью, и я невольно поддаюсь к двери, когда Кирилл Александрович резко ко мне поворачивается всем корпусом.

- Я могу подождать здесь, раз тебя так сильно раздражает мое общество, - говорит он тоже безразлично.

И мне одновременно хочется извиниться и возмутиться.

Он ведь неправильно понял!

И его общество меня не раздражает…

- Вы после дежурства, Кирилл Александрович, а дома суслики, - я выдыхаю и его тону пытаюсь подражать, но с показным равнодушием у меня проблемы, как и с собственными эмоциями, - и вы ошибаетесь, я нормально отношусь к вашему обществу.

Я поднимаю голову.

И в машине неожиданно оказывается слишком мало место, и избежать его взгляда бесполезно, я все равно наталкиваюсь на него, не могу отвести свой, и не могу отстраниться: он все равно запредельно близко. Не касается, но его дыхание на коже, губах, и от этого сложно дышать, говорить и даже думать.

И меня хватает только на слушать.

Свой слишком оглушительный стук сердца.

И Кветка, перестав фоткаться и кривить рожи, стучит откуда-то из другой Вселенной очень вовремя:

- Я хочу пить и есть! Тут Икея, а там ресторан и самые вкусные фрикадельки, которые я уже не ела лет сто, поэтому мы идем жрать!

- Ветка! – я вздыхаю, пожалуй, с облегчением.

И вычеркиваю разочарование, досаду и смятение.

Их просто нет.

- Твои возражения, зануда дня, не принимаются! – меня дергают за руку и к входу тащат. – Кирилл, ты хочешь есть? Конечно, хочешь! Только нам сначала надо найти ролики! Я отказываюсь без них передвигаться! И вы оба тоже!

- Квитанция! – я уже воплю.

И на нас оглядываются, но Квете, как всегда, до этого нет никакого дела. И на мои возражения ей тоже плевать с Эвереста.

Она неугомонная.

- Ты же знаешь, что я за любой кипиш кроме голодовки, - вытягивая ногу в воздухе и шнуруя ботинок, радостно объявляет она. – Без кипиша жить скучно.

- Ну конечно, - я фыркаю, но ролики беру.

Я тоже люблю и их, и кипишь.

И возмущаться меня заставляет только присутствие Кирилла Александровича, который ни в картину моего кипиша, ни в катание на роликах не вписывается. Я вообще его не представляю на роликах в отличие от… Ветки.

- Рина, - она вздыхает и встав болтает попеременно ногами, проверяя застежки, а потом оглядывается на Лаврова, что маячит в отдалении и Алле Ильиничне звонит, и переходит на чешский. – Ты усложняешь.

- Что? – я усмехаюсь, отвечая ей тоже на чешском, и складываю руки на груди.

- Всё, - Квета улыбается. – Он тебе нравится, ты ему нравишься. Я вижу, как вы смотрите друг на друга. Так в чем проблема? Ты предохраняться разучилась или что делать забыла?

- А ты себе мозги окончательно на Шпицбергене отморозила или в во время турбулентности вытрясла?! – глаза от гнева сужаются сами, и жаль, что ролики надеты и ей по голове ботинком не дать.

Еще что ли попросить одну пару?

- Я, к твоему сведенью, встречаюсь с Лёнькой и его люблю, а Лавров мой препод и он меня гораздо старше!

- Правда? – Ветка безмятежно улыбается и потягивается с грацией кошки. – Если мне не изменяет память, у тебя анатомия закончилась еще полгода назад!

- И что?

- И то, что он тебе больше не препод, Рина! И ваше формальное общение… у меня уши сворачиваются трубочками. И не смеши меня, чудовище! Сколько ему лет?

- Тридцать два, - я хмурюсь.

А Ветка моргает и начинает хохотать.

- Серьезно?! Он гораздо старше меня, - она меня передразнивает, кривляется и снова звонко хохочет. – Гораздо старше – это брак Анны Николь Смит и Джеймса Маршалла II, Дарийка! Ой, я не могу! Ты с друзьями Димитрия общаешься на равных, а Андрею тридцатник в прошлом году стукнул.

- Они друзья Димыча, а Лавров…

- Да-да, твой препод, - Квета пренебрежительно фыркает, - и в вашем университете повышенная любовь к формальностям. Только, Рина, ты не в школе учишься, чтобы возводить такую грань, это раз. Два, он никогда больше ничего вести у тебя не будет и вообще это не его профессия. Три, ты сама говорила, что у вас преподы не преподы, и, если они клиницисты, воспринимать их как обычных училок невозможно. И поэтому на основании всего мной вышеизложенного просто признай, что ты боишься своих чувств к нему!

- Я люблю Лёньку, Вета, - я усмехаюсь и отталкиваюсь от ее руки, отъезжаю, чтобы развернуться и уехать.

Лавров с Квитанцией общий язык нашли прекрасно и с полуслова, поэтому о чем поговорить они тоже найдут, а мне надо побыть одной.

Из «Сим-Сима» мы уезжаем в начале двенадцатого, и на заднем сидение еду я.

Квета пытается возразить, но, наткнувшись на мой взгляд, замолкает и сама с чрезмерным энтузиазмом просится вперед, уверяя, что на таких машинах впереди она еще не ездила. Лавров с кривоватой усмешкой подыгрывает.

А я молча забираюсь назад и притворяюсь, что сплю. Засыпаю под их оживленный, но приглушенный разговор на самом деле.

И уже в квартире, куда Кирилл Александрович благородно поднимает Веткин чемодан и пакеты с продуктами, я его благодарю за помощь, прощаюсь, и это первые слова за весь вечер, совместный ужин и три этажа «Сим-Сима».

- Не будь дурой, Рина, - досадливо выдыхает Квета, глядя ему вслед из окна и стирая с лица бодрую улыбку, когда внедорожник Кирилла Александровича скрывается за поворотом.

- Я не дура, - отзываюсь эхом и чайник на плиту ставлю с грохотом.

- Дура, - Вета подтверждает с удовольствием, - но обсуждать твой диагноз бесполезно, поэтому я просто буду уповать на то, что одумаешься ты вовремя, а пока передавай привет своему ненаглядному Леониду Аркадьевичу.  

Представить кислую радость Лёни от такого привета получается легко, и я невольно фыркаю.

- Да, у нас с ним офигенные отношения, - Вета, словно читая мои мысли, злорадно ухмыляется и от окна отходит. – И иди к чертовой бабушке, Дарийка, со своей личной жизнью, я хочу узнать о своей.

Последние слова она говорит серьезно и без бравады и веселости, которые были с ней весь вечер. И я невольно оборачиваюсь, чтобы посмотреть на нее.

В Веткиных светлых глазах застыла невыносимая боль, и она горько кривится, пытаясь улыбнуться.

- Что? – в ее голосе вызов напополам с отчаяньем. – Мы любим тех, кто нас не любит, и губим тех, кто в нас влюблен.

И, пожалуй, в таком состоянии проще застать меня, чем ее. Ветка – хохочет, даже когда все слишком трудно и очень больно.

Обиды из-за ее слов о Лёни и Лаврове исчезают, и я, оставив купленные роллы нераскрытыми, подхожу и крепко ее обнимаю.

Стоя посреди кухни, мы молча раскачиваемся.

- Говори, - она приказывает, сквозь стиснутые зубы, и приказывает со злостью.

- Ее зовут Алёна, - я говорю, тихо, и ампутировать надо сразу, - они собираются пожениться, и она беременна.

- Поздравляю, - Вета отзывается глухо. – Когда свадьба?

- Они решили тихо расписаться, но с числом еще не определились.

- Не стоит затягивать, - в ее голосе сочится яд, и Квета отстраняется, прячет глаза и, не глядя на меня, включает холодную воду, сует под нее голову. – Живот видно станет, скажут по залету женятся.

Говорить, что по Димычу видно большими буквами, что влюблен, как и по Алёне, я не собираюсь, но Вета понимает сама, ухмыляется и, сползя на пол, обнимает себе за колени.

Молчит она долго.

И заговаривает пустым голосом, когда я уже сама готова заговорить о чем угодно, лишь бы она не молчала:

- А я с Бьёрном рассталась, а он меня даже замуж звал. Я ведь к нему в Норвегию летала, и в аэропорт он меня сегодня провожал. Просил вернуться и обещал ждать. Как думаешь еще ждет?

- Ты ж его не любишь, – я опускаюсь на колени рядом с ней.

- А есть разница? – Вета морщит лоб, и белоснежную идеальную кожу прорезают острые морщинки. – Можно еще за Любаша замуж пойти, родить детей и стать образцовой семьей. Он меня точно любит. Будет счастлив хоть кто-то…

- Не ерунди, - я хмурюсь и смотрю с тревогой.

Выкинуть что-то подобное с Кветы в таком состоянии станется.

- Ты когда улетаешь?

- Завтра, - она поводит плечами, - самолет в десять вечера. Пусть Лёня не переживает, я уеду на такси и тебя тревожить не буду.

Квета поднимается медленно, почти шатаясь и мокрые волосы перебрасывает на одну сторону, передергивает зябко плечами.

- Я в душ, холодно, - и глядя на меня, она тускло улыбается, - не бойся, Рина, я не буду резать вены. Право, я не малолетняя дурочка и портить жизнь своим присутствием ни Бьёрну, ни Любашу не буду. Это так, - Вета машет пальцами в воздухе, - минутная слабость. Достань заварку, я хочу фирменного чая тети Инги с имбирем и все-все новости пока меня не было.