Глава 26

В кабинете холодно.

И открытое окно – насмешка, как и синие глаза, что смотрят пристально, следят за каждым движением.

Я подхожу медленно, огибаю стол и встаю рядом.

Глаза в глаза, и облако дыма мне выдыхают в лицо.

- Почему? – я хмурюсь и вглядываюсь.

Острые скулы, острый взгляд, искривленные губы и запах сигарет напополам  с парфюмом.

Сделка с поцелуем – очередная насмешка с издевкой, развлечение или… или что? Зачем ты это предложил?

Ты ведь знаешь, что у меня есть Лёнька. Ты сам называешь его принцем. И ты злился, когда предлагал тебя поцеловать.

Почему?

- Захотел? – очередная усмешка, отброшенная щелчком сигарета, и на подоконнике я оказываюсь незаметно.

Слишком быстро.

И обжигающий холод больше не страшит, ты слишком близко, вклиниваешься, не давая сомкнуть колени, и обжигаешь одним взглядом гораздо сильнее снежного ветра.

- Я люблю Лёньку.

Жалко, неуверенно и дрогнувшим голосом.

Я сама себе не верю в этот момент, а ты тем более.

Еще одна усмешка, и поцелуй выходит стремительным, жадным, почти болезненным. Ты снова злишься, наказываешь…

Только кого?

Себя или меня?

Меня не получится, мне мало, и я хочу больше и большего. Даже если это просто развлечение. На раз, чтобы избавиться от иллюзий и наваждения, переболеть, забыть и вернуться к Лёне. У нас ведь с ним серьезно, а с тобой просто сумасшествие.

А сумасшествие принято лечить.

Да, это лечение, исцеление, а не измена.

И тебе нельзя отстраняться, когда я почти справилась с рубашкой, расстегнула все пуговицы, нельзя убирать руки с моей груди и перехватывать мое запястье, когда я хочу провести пальцами по линии татушки, рассмотреть наконец ее.

- Все еще уверена, что любишь своего принца? – и это прерывисто дыша тоже спрашивать нельзя, потому что я шарахаюсь назад, теряю равновесие и падаю…

Падаю очень больно и очень громко.

Звучно.

И почему-то сверху раздается недовольный голос Лины:

- Да твою ж дивизию, Даха! Четыре ночи…

- Утра… - я поправляю машинально, выпутываюсь из одеяло, с которым и свалилась на пол, и реальность прокрадывается в замедленном режиме.

Сон.

Лавров – это сон, слишком реалистичный до горящих губ, но сон.

А я у Лины.

В огромном доме, что застыл в причудливом переплетении современных многоэтажок и частного сектора с полуразвалившимися домами позапрошлого века.

Помпезные рублевочные дачи затесались тут же.

И я вчера оказалась у ворот одной из таких дач. За кованной изгородью слышался детский смех и звонкий лай собак.

Мал мала меньше в тройном количестве – Нико, Гриша и Миша – и собакены леонбергеры в двойном – Бад и Вюрт. И вся эта дружная компания затоптала бы меня, если бы не Этери Ревазовна.

Мама Лины вышла на террасу и одним тихим: «Мальчики» поменяла траекторию движения всех пяти мальчиков. Я выжила, но все равно попала в рай под названием хамам, а потом меня усадили за стол и накормили имеретинскими хачапури, какие бывают только в Кутаиси.

И спрашивать «девочку» о чем-либо Этери Ревазовна волнующейся Лине запретила шепотом, объявив, что девочка расскажет все сама, когда придет время.

Время, кажется, пришло сейчас.

- Иди в баню! – Лина огрызается, и ее всклоченная голова появляется в поле зрения.

Она свешивается с кровати и сердито сообщает:

- Нам вставать через два часа…

- Скажи, что я не влюбилась.

- Не влюбилась, у тебя просто поехала крыша. Не переживай, в нашей академии это часто бывает. Ты не первая и не последняя. Лукич хвастался, что мы в тройке лидеров по схождению с ума.

- Успокоила. Мы уже три года универ, а не академия.

- Шило на мыло не меняют, - Лина заразительно зевает и жалобно просит. - Давай спать, а?

- Я не могла влюбиться в него. Он вечно язвит, издевается и считает меня ребенком. Он сам себе на уме, и я абсолютно его не понимаю. И не хочу понимать! И… и даже если влюбленность… влюбленность – это не любовь! Явление проходящее, у всех бывает, просто надо переждать. Чего ты смотришь?!

- Спать хочу, -  она невозмутимо поводит плечом и смотрит, пожалуй, с сочувствием, - но ты продолжай, вдохновенно глаголешь…

Упавшую  со мной подушку я кидаю в нее, и Лина со смехом перекатывается, уклоняясь.

- Может ты встанешь с пола, а, Даха?

- Нет, - я огрызаюсь и, сев, отворачиваюсь к окну, за которым уже рассвет, - ты не понимаешь…

- Не-а, - она охотно подтверждает.

- Я… я с Лёней столько времени, он ведь меня вытащил тогда, и без него меня бы здесь не было… - я говорю глухо и, подтянув колени к груди, крепко обхватываю их руками.

Я не люблю вспоминать.

Особенно лето после десятого и одиннадцатый класс.

Школа с углубленным изучением иностранных языков. Я сама упросила меня в нее перевести, когда мы купили новую квартиру и красивое бежевое здание с серебристой табличкой «Гимназия № 37» оказалось буквально через дорогу.

Что шло ниже после номера меня интересовало мало, я не думала тогда куда буду поступать и особых склонностей к чему-либо тоже не имела.

Поэтому… языки?

Ладно.

Английский, как везде.

Немецкий. Его со мной учила еще мама, ибо она была из семьи обрусевших немцев и знать немецкий считалось хорошим тоном, пусть из всей семьи и остались только мы с ней.

И третьим, скача от радости, я выбрала имеющийся чешский.

После чешского «Гимназия № 37» меня устроила окончательно и полностью. И до конца десятого класса устраивала, пока все бурно и с блеском в глазах не начали почти ежедневно обсуждать, кто и куда планирует поступать.

Дашка, а ты куда думаешь?

Весело спрашивали у меня, а мне хотелось зажать уши руками и затопать ногами, как маленькому ребенку, потому что никуда.

Я не хотела никуда поступать.

Я не любила языки на столько, чтобы связать с ними свою жизнь. Вот только… помимо них я знала хорошо лишь химию, поскольку нашей химической Гаргоне было плевать, что учит она натуры тонкие и гуманитарные и что химия ее в жизнь никому не пригодится.

Пригодилась.

Мне.

Мама с па после лета скандалов запихнули меня к репетитору по биологии и в заявлении кроме языков, обществознания и стандартных русский-математика заставили писать еще биологию и химию.

На всякий случай.

Для этого же случая выбили мне целевое от больницы.

«Раз никуда не хочешь, - строго и сердито первый раз в жизни сказал па, - подашь документы и в медицинский. Хуже не будет. Там учат всему и случись что в жизни с таким образованием не пропадешь».

Справедливо.

И свою ненависть к медицине, которая отобрала у меня маму, а затем и па, и о которой я знала слишком много, чтобы хотеть в неё идти, я оставила при себе.

И, поставив в конце целевого договора – пятилетней кабалы – подпись, я послала всех к черту и ударилась во все тяжкие под названием клубы и сомнительные вечеринки.

Мне было тошно и от себя, и от всех своих счастливых одноклассников, что знали чего хотели. Я вот не знала и в будущем себя никем не видела.

Наверное, я бы оправдала страхи родителей и Димыча и закончила бы плохо, но в один из дней ноября в клубе Ника, куда похвастаться возможностью прийти я привела своих приятельниц, я увидела Лёньку.

Он сидел у барной стойки, в костюме.

Пиджак, галстук, брюки со стрелками, прическа волосок к волоску.

Дорогие часы.

Из общей толпы Леонид Аркадьевич выбивался сильно, поэтому на него мы и поспорили. Подойти и познакомиться.

Что может быть проще, после двух текил?

Честь знакомиться выпала мне, и мы познакомились, а потом разговорились и Фрейлиграта в оригинале по дороге до моего дома я оценила.

«Люби, пока любить ты можешь[1]…»

Позже Лёня уверял, что это был единственный поход в клуб, и он сам не знает, почему согласился в тот день составить компанию своим однокашникам, отмечавшим сдачу сложного зачета, и почему заговорил со мной.

Я ведь сначала ему совсем не понравилась.

Но на следующий день он появился у ворот школы и позвал гулять, а я через три месяца позвала его на день рождения и познакомила с родителями.

Им он понравился, хотя бы потому что с появлением Лёньки я перестала пропадать в клубах, ненавидеть всех из-за загубленной жизни и общаться не пойми с кем.

Я стала учиться, ибо Лёня как-то сказал, что на финансы и управление грызть гранит науки его отправил отец. У него своя компания и ему, Леониду Аркадьевичу, ее потом наследовать, поэтому экономический.

Чистый расчет, никакого желания и романтики.

И меня почему-то это успокоило, смирило с неизбежным.

Заставило явиться и написать все экзамены в июне, а в конце июля я растеряно созерцала свою фамилию в списках зачисленных.

В мед.

Без вариантов, ибо в остальные вузы я подавала только на бюджет и балл по обществу у меня был небольшой, поэтому я пролетела везде…

И рассказываю я это всё первый раз, вспоминаю и хмурюсь.

Без Лёньки я бы тогда не взялась за ум, не поступила бы и… и вообще бы в моей жизни ничего бы не было того, что имею я сейчас.

Да.

Лина, обняв подушку, слушает молча, не перебивает.

- Так разве можно жить три года с уверенностью, что любишь человека, а потом взять и разлюбить за считанные дни? – я задаю мучающий меня вопрос. – Нет! Нельзя разлюбить просто потому что появляется кто-то еще и показывает, что заботы может быть больше, что вместо ворчания есть насмешка, что всегда есть о чем поговорить, что тебя тоже слушают, что… Лина!

- М-м-м?

- Я люблю Лёньку!

- У-у-угу.

- А с этим у меня одни только сделки!

- Ага.

- И вчерашний вечер я просто забуду, и сон тоже, и вообще все забуду! Я не стану рвать с Лёнькой, который сделал мне предложение и меня, несмотря ни на что, любит только потому что некоторые предложили себя поцеловать. Да он просто издевался, вот!

- Конечно, - Лина соглашается со смешком.

И… мои терзания обрывает будильник.

В терапии Лаврову делать нечего, но я все равно хожу с оглядкой и вздрагиваю от каждого шороха.

И от голоса Любочки за спиной я подпрыгиваю:

- Дарья Владимировна, спустись до приемника. Лилиана Арсентьевна сказала мальчика поднять. В двести пятую. Сможешь?

- Конечно, - я выдыхаю и китайским болванчиком киваю.

Чем дальше от реанимации, тем проще мне дышать.

Сопроводить же до палаты вообще легко.

Легко, но не в этот раз.

В кабинете приемника меня ждет Лилиана Арсентьевна, что сидит за столом и быстро заполняет историю, и… хамло.

Как из учебника, если бы учебники по хамлу существовали.

- И че меня типа с этой деткой идти? – он, развалившись на стуле, оборачивается и нагло-лениво оглядывает меня с ног до головы и выносит оценку. – Ниче так, на раз сойдет. А еще девочки красивые есть?

- Егор Николаевич, у нас в больнице красивых девочек нет, - Лилит говорит безразлично и вежливо, только на грани восприятия от ее голоса несет убийственным морозом, - в больнице работает медицинский персонал, который будет оказывать вам положенную медицинскую помощь. Давайте мы с вами сразу это уясним, дабы избежать в будущем различных… эксцессов. Мне бы не хотелось доводить ситуацию до преждевременной выписки вас за нарушение режима.

- Чё? – он удивленно вскидывает брови и, запрокинув голову, хохочет. – Хочешь сказать, что перепих, например, с этой деткой будет нарушением режима?!

- Да, - Лилиана отрезает и, перестав писать, поднимает голову.

Смотрит.

И под ее взглядом хамло тушуется, и ироничная улыбка становится кривым оскалом. Он поводит плечами:

- Да больно надо! Че, шуток не понимаем?

- Не понимаем, Егор Николаевич, - Лилит встает и протягивает мне листок. - Дарья Владимировна, передашь на пост. И скажи Любе, чтобы ко мне зашла.

- Хорошо, - я киваю, забираю бумаженцию и Егору Николаевичу на дверь указываю, - пройдемте за мной.

- Вау, - он восторженно цокает языком, - говоришь, как в ментовке. Сыграем в жестокого полицейского? Хочешь меня наказать, м-м-м?

Коридор, один переход и лестница – я выдержу.

Непроницаемое лицо, прямая спина, и вечером я обязательно отмоюсь от этого липкого взгляда. Или нет, вечер – это долго, душ подойдет и больничный. Идти к сусликам, ощущая себя вываленной в грязи, я не могу.

Мерзко.

И стыдно.

Димыч ведь учил меня за себя стоять, ставить на место зарвавшихся уродов, а я сейчас молчу. Молчу, терплю и не могу дать хук справа или апперкот. Мне нельзя обеспечить нокаут этому… этому, мне даже ответить ему ничего нельзя.

Пациент, как и клиент, всегда прав.

И поправка, не «как», медицина и есть услуга, а медперсонал – обслуга. Не мои слова. Один из пациентов, которому не дали в палату поставить личный телевизор, орал маме на все отделение, чтобы она приструнила свою распоясавшуюся обслугу.

- Кстати, зачетная задница, - мы поднимаемся наконец по лестнице, и он одобрительно свистит, - качаешься? Или танцуешь? Я предпочитаю стриптиз, запомни на наше с тобой ближайшее будущее. И да, детка, для тебя я просто Гор. А ты для меня кто?

«Просто Гор» хватает меня за руку, дергает на себя, разворачивая, и запах мяты выдыхают мне в лицо:

- Ну ты чего молчишь, а? Бука, да?

- Руки уберите, - руку я выдергиваю и отступаю, насколько площадка между этажами дает отступить, - и…

И под слишком наглым взглядом я теряюсь.

Меня не учили как вести себя в подобных ситуациях, и придумать достойный ответ не получается. Все мои мысленные ответы похожи на детский лепет.

Еще раз позволите себе подобное поведение, и я нажалуюсь Лилиана Арсентьевне или сразу в прокуратуру.

За сексуальное домогательство.

Вот только домогательства нет, а за хамство и липкие взгляды даже штрафы не выписывают. И он это знает, поэтому взгляд слишком торжествующий и самодовольный.

- И…? – он забавляется. – Что ты сделаешь, детка?

Ничего.

- Так что, Дашуля или Дашенька?

- Дарья Владимировна, - арктический голос раздается сверху.

И я недоверчиво поднимаю голову, чтобы увидеть Лаврова и плетенную корзину с Киндерами в его руках. Он в джинсах и футболке, и на меня он не смотрит.

Игнорирует.

Пристально разглядывает Егора Николаевича, что резко бледнеет и замолкает. Отступает от меня и, кажется, вообще готов сбежать.

- Вы куда шли, Дарья Владимировна? – Лавров интересуется равнодушно, и поймать его взгляд у меня не получается.

- В терапию. Лилиана Арсентьевна сказала, в двести пятую.

- Слышал? – Кирилл Александрович вопросительно заламывает бровь, и до такой выразительности «просто Гору» далеко. – Прямо до конца коридора и направо. Над дверью большими буковками прочтешь слово «Терапия». Найдешь Любовь Владимировну и крайне вежливо попросишь обеспечить тебя койко-местом. Понял?

- Да-а-а… - Егор Николаевич кивает согласно и поспешно, - а она…

- А Дарья Владимировна останется со мной, - Лавров слова чеканит и приказывает . – Быстро.

Одно слово, и спина хамло скрывается из поля моего зрения.

Однако, жаль.

Все познается, как известно, в сравнении, и тет-а-тет с Кириллом Александровичем напрягает меня гораздо сильнее «просто Гора», потому что, если подойдет Лавров, нокаут светит только моему здравому смыслу.

- Дарья Владимировна… - Кирилл Александрович зовет негромко, спускается.

Две ступени.

И между нами еще три.

Запредельно много, жутко мало.

- Вы откуда здесь, Кирилл Александрович? – спокойным голосом спокойный вопрос.

И мой совсем неспокойный стук сердце он, к счастью, не слышит.

- Суслики выиграли конкурс, - он приподнимает корзину и мой вопрос игнорирует, - и со мной они не разговаривают.

- Почему?

Я не могу удержаться, и взгляд сам находит его глаза, а Кирилл Александрович спускается еще на одну ступень.

- Я обидел тебя, - Лавров криво усмехается, - и они думают, что ты больше не придешь.

И вопрос не в интонации – в глазах.

- Я… приду как обычно, у нас ведь… сделка…

- Сделка, - он соглашается, а без того кривая усмешка становится горькой.

Я сама делаю шаг вверх, потому что прорезавшие лоб морщины тянет разгладить пальцами. Незаметно, пока его глаза закрыты.

- Даша… - он тяжело выдыхает, открывает глаза.

И коснуться его я не успеваю.

- Прости меня за вчерашнее, я не должен был такое тебе предлагать, - он болезненно морщится, хмурится, - моя огромная ошибка, злая неудачная шутка… называй, как хочешь, но я обещаю, такое никогда больше не повторится.

Не повторится.

И поцеловать себя он больше никогда не предложит.

Радуйся, Даша.

У тебя ведь уже есть парень, серьезные отношения и даже предложение руки и сердца. Здесь же просто злая неудачная шутка.

- Вы обещаете? – у меня получается улыбнуться и непрошенные слезы сморгнуть.

Они от радости, да.

- Обещаю, - Кирилл Александрович тоже улыбается, но улыбки, как и усмешки, у него сегодня кривоватые, - мир, Дарья Владимировна?

- Мир.

Я киваю и огибаю, дабы уйти.

Осторожно, чтобы не коснуться, чтобы как можно дальше, вот только он сам придерживает меня и корзину Киндеров протягивает.

- Возьми.

- Это ведь сусликов.

- Твоя, - Лавров отрицательно дергает головой, - их корзина в машине. Я решил, что тебе приз тоже положен. Без тебя они бы не выиграли, и про стихи я был не прав. Перед сусликами вчера извинился.

- Хорошо, - корзину я беру поспешно, - спасибо, Кирилл Александрович.

- Пожалуйста, - кривая усмешка уже без счета, и он отступает сам.

А я взлетаю на второй этаж и, завернув за угол, прислоняюсь к стене.

Прижимаю корзину и жмурюсь.

Реветь поводов нет.

И удар об стену раздается в унисон с ударом моего сердца.

[1] Ф. Фрейлиграт «Люби, пока любить ты можешь…»  (перевод А.Плещеев)