Глава 27

Ветер, пропахший травой и солнцем, бросает пыль в лицо, сушит глаза и… абонент не абонент.

Я не могу дозвониться до Лёньки.

За почти неделю от него сто тридцать семь звонков, и теперь считать гудки и звонки, видимо, моя очередь.

И, проявляя редкую настойчивость, я набираю в шестой раз за час, отсчитываю протяжный Ring-Back Tone.

Раз, два, три, четыре, пять… ну ответь же, Лён!

Нам надо поговорить.

Мы оба не правы, мы оба виноваты и мы оба совсем перестали понимать друг друга. Наверное, да, нет. Полный цугцванг – твоя любимая фраза – как никогда лучше подходит для меня в данный момент.

Десять, тринадцать, пожалуйста, услышь…

Не слышит.

И от уже привычно-механического «Вызываемый абонент не отвечает…» я спотыкаюсь и на бордюре не удерживаюсь. Соскальзываю на асфальт дорожки, а вековые сосны над головой шелестят словно в насмешку и залихватский свист им вторит.

Оборачиваться не имеет смысла, так свистеть может только Эль, но я все равно оборачиваюсь и на стоящего у черного входа поборника здорового образа жизни гляжу.

Он же, прикрывая зажигалку, невозмутимо прикуривает и, затягиваясь, щурится. И я демонстративно провожу большим пальцем по шее, а Элечка снисходительно улыбается и дым в ответ не менее демонстративно выпускает кольцами.

Позер.

- Кенгуру зароет тебя заживо, - я неспешно подхожу к нему, морщусь и рукой около носа показательно машу, - найди совесть и отойди хотя бы на пятнадцать метров.

- На фиг, - Эль хмыкает и на выступ, где кто-то заботливо положил картонку, усаживается, чтобы запрокинув голову, посмотреть с прищуром то ли на меня, то ли на солнце за моей спиной, - она все равно нас всех зароет. Вот скажи где справедливость, а?

- Тебе честно или культурно?

- Честно ты не скажешь, - с философской отрешенностью отзывается он и, подняв руку, хмуро взирает на часы, - половина двенадцатого, пятый день практики. Я научился отжимать тряпку пра-а-авильно, мыть линолеум без луж, а окна без разводов. У нас точно практика постовой медсестры?

- Тебя разочаровать? – с кроткой и сочувственной улыбкой, вопросительно приподнимаю брови.

Я себя фей чистоты и богиней порядка – как с оптимистичной улыбкой заверила Любочка – сегодня уже почувствовать успела, вымыла пять палат.

- Нет, - Эльвин буркает, - жизнь и без тебя меня разочаровала…

- Думаешь? – Лина белым пятном в темноте проема возникает, как чёрт из табакерки.

И дымом от неожиданности Эль давится, кашляет, приглушенно ругаясь.

- Агаларова, что б тебя…

- И меня, и тебя, и нас всех, - Лина фыркает и бьет его по руке, выбивая сигарету, - курить вредно, Элечка. И это не Минздрав, а я предупреждаю.

- Злыдня.

- Не я, - она со смешком открещивается  и, пихая Эля, усаживается рядом, болтает ногами и, приставив руку козырьком, обращает свой взор на меня. – Даха, ты предана анафеме. Бойся, Кенгуру тебя зачислила в кровные враги.

- И за что же? – любопытствует, склонив голову, Эльвин.

А я пытаюсь вспомнить все недочеты и ошибки, но… столь масштабно накосячить я вроде еще не успела, поэтому на старосту смотрю вопросительно.

- А ты не понимаешь? – Лина смотрит с жалостью. – Кто корзины шоколада оставляет в сестринской?

- Ту, с которой тут Красавчик таскался? – Эль изумляется, и его лицо от сложения два и два медленно вытягивается. – Так он тебе ее принес?!

- Ага, ей. И Любочка на ядовитый вопрос Кенгуру, кому столько счастья, поведала, что Дарье Владимировне. Рассказать какая рожа стала у Юлии Палны? – Лина предлагает заботливо.

- Нет, - я отворачиваюсь, моргаю, и больничная аллея с соснами перед глазами начинает расплываться.

Счастья…

Конечно.

- В общем, на глаза тебе ей лучше сегодня не попадаться, - Лина за спиной вздыхает. – Собрание у главной медсестры через полчаса, поэтому когда идти расписываться за сегодня и отчаливать домой я тебе говорить не буду.

- Спасибо.

- Пожалуйста, - она с энтузиазмом соглашается. – Эль, а хочешь, я тебя разочарую больше жизни?

- Не хочу.

- Жаль, тогда сам угадывай с трех раз кто сегодня дежурит.

Поворачиваюсь я вовремя и физиономию Эльвина с целой гаммой неописуемых эмоций увидеть успеваю.

Жаль для потомков запечатлеть не успею, такие кадры пропадают...

- А у тебя в пятницу, - это Лина напоминает мне и встает с явным чувством выполненного долга и окончательно испорченного настроения. – Не забывайте, я график так-то скидывала, а вы все как обычно не видите. Вот…

- … для кого я все это пишу?! - мы с Элем, передразнивая возмущенную интонацию Лины, перебиваем ее отрепетированным хором.

- Детский сад… - Лина закатывает глаза.

И уходит она под наш дружный смех и обмен «пятюнями».

- Иногда ее хочется убить, - Эль выдыхает с мечтательной кровожадностью.

- Не свирепствуй, она просто очень ответственная, - на его улыбку не ответить невозможно и, вытащив телефон, я снова слышу, что вызываемый абонент не отвечает...

Или вне зоны доступа.

- А я просто жутко безответственный, - Эльвин, пряча проступившую на миг серьезность и напряжение, корчит страшную физиономию и протягивает руку, - помоги старику встать и доковылять до пропитания!

- Ты старше меня на два месяца, старик, - я усмехаюсь и за конечность милостиво дергаю.

И вместо добросовестного возвращения к швабрам и тряпкам, мы стягиваем халаты и перебежками удираем в магазин.

Ночь у Эля будет длинной, и куковать на больничной еде эта неженка отказывается наотрез и с криками.

Суслики встречают недоверием.

И первой меня замечает Яна. Она отплясывает в ярком летящем наряде, с огромным маком в распущенных волосах, кружится и замирает, когда наши взгляды встречаются в огромном зеркале.

Яна моргает, улыбается сначала неуверенно, а потом широко, и пока с радостными воплями несется ко мне через весь зал, я успеваю подумать, что жаль.

Даже больно.

Расставаться с этими двумя монстрами, у которых родители должны прилететь уже на следующей неделе. В понедельник врачебный консилиум, и Ника уверена, что Виктора признают транспортабельным.

Всё, моя так неожиданно свалившаяся работа няни подходит к концу.

Больше я не увижу ни сусликов, ни Красавчика…

- Ты пришла!!!

Под слишком бурным восторгом Яны я покачиваюсь, но на ногах удерживаюсь и на руки монстра подхватываю. И второго монстра, что поднимает голову от машинок и вскакивает, вижу.

- Кирилл пообещал, что ты придешь, и ты пришла! – Ян обнимает за ноги, поднимает голову.

И по светлой макушки я его треплю с невольной улыбкой.

- Конечно, пришла, вы мне обещали показать свои поделки. И, монстры, я жду: кто выиграл целую корзину Киндеров?

Я делаю крайне заинтересованное лицо и смотрю на них с нетерпением. Похвастаться победой их законное право.

И суслики счастливо хвастаются, притаскивают черепаху и Пинки Пай, жестикулирует, рассказывая всю дорогу до дома как они волновались, как готовились, как рассказывали, а Кирилл их снимал для мамы с папой и как Кириллу с утра пришлось завязывать Яну бабочку, ибо рубашку без бабочки нельзя…

- Я сам хотел, - суслик важно поджимает губы и задирает нос, - мы с ним не говорили, Кирилл тебя обидел!

- Но сам ты не смог, - Яна его пихает и язык показывает, дергает меня за руку и на платье свое указывает, - а я смогла!

Смогла.

И Лавров внес свою лепту только в прическу, к моему великому ужасу. Лучше б он как обычно с грехом пополам соорудил ребенку хвост, а не косички, как у настоящей принцессы.

Где он принцесс с такими косичками видел, я еще спрошу.

- Подумаешь, - Ян обиженно сопит, - зато ты маме на него нажаловалась. Ябеда!

- Я не жаловалась! – Яна возмущается, и я ее тяну в сторону, не давая пнуть брата, и на искренность в огромных глазах не введусь. – Даша, я только сказала маме, что Кирилл тебя обидел и ты больше к нам не придешь!

- Ты ревела, а мама на Кирилла наругалась, она назвала его дураком!

- Вы с ним помирились? – монстры тормозят, дергают меня и смотрят подозрительно-вопрошающе.

- Помирились, - я машу своей корзиной шоколада.

- Хорошо, - суслики кивают, одобрительно и по-взрослому.

Но мою натянутую улыбку они совсем не по-взрослому не замечают, улыбаются радостно и, перескакивая, тараторят, что их похвалила даже Марина Сергеевна, спросила кто такое придумал и попросила – представляешь?! – повторить, чтобы записать и… мы доходим до дома, около которого, на скамейке, монстры видят Аллу Ильиничну.

Она вяжет на спицах и от слаженного вопля монстров вздрагивает, ярко-зеленый клубок падает, катится ко моим ногам, а суслики приседают ей на уши с двух сторон и взахлеб делятся «стольким всем».

- Добрый день, - пряжу я поднимаю и под проницательным взглядом улыбаюсь неуверенно, ухватываю Яну за футболку, дабы оттащить, - ребята…

- Все нормально, Даша, они не мешают, - Алла Ильинична улыбается вежливо и сусликам благосклонно кивает. – Замечательные дети, хоть и шумные.

Очень шумные, особенно когда соседка Лаврова приглашает на чай и веера, что с мёдом и по-старинному рецепту.

- Кулинария, в соседнем дворе, - делится Алла Ильинична, когда мы усаживаемся за стол и она разливает чай, а суслики усердно пытаются запихнуть веера в молоко.

Для вкуса.

- Недавно открыли, эксклюзив, - Алла Ильинична тонко улыбается и палец, унизанный перстнями, поднимает для наглядности…

И за этим самым эксклюзивом по-старинному рецепту суслики тащат меня, когда на часах почти пять. Лавров должен скоро прийти, и монстры уверяют, что Кирилл Александрович не переживет и не уснет, если сегодня же не попробует эти веера.

- Даша, они очень вкусные… - суслики пыхтят, настаивают и в лифт меня тянут за обе руки.

- Они очень сладкие, монстры, - я закатываю глаза, но вхожу, - и вы уже и так слупили по три штуки на рожицу. Баста.

- Чего?

- Хватит.

- Даш, ну мы ведь Кириллу! – Ян праведно возмущается, но под моим скептическим взглядом формулировку меняет. – Мы на завтра.

- На утро, Даш, - с ангельской улыбкой и лисьей хитростью в глазах заверяет Яна.

- На утро по Вашингтону? – я хмыкаю, суслики подвисают.

 А двери лифта открываются, сталкивают с Лавровым, и не попятиться назад сложно.

- И куда? – он смотрит на сусликов.

И отвечают ему они же.

Цепляются и за меня и за него, и сбежать мне не дают, не отпускают, и под отстранено-вежливым взглядом Кирилла Александровича я соглашаюсь, улыбаюсь и смеюсь.

Ведь сусликам нужны гарантии, наглядная картинка, что с Лавровым мы помирились в самом деле, общаемся.

Мы, правда, общаемся, выбираем что на ужин, ибо победу сусликов надо отметить и без меня они отказываются, и… возмущение из-за мытья полов вырывается невольно, рассказывается, а у Кирилла Александровича невольно вырывается смех и заверения, что сия участь не минуло никого.

И неловкость истончается, прячется за радостными голосами сусликов, серьезными обсуждениями несерьезных вопросов, энтузиазмом и беспечными улыбками.

-… они сегодня сладкого съели на год вперед, - Кирилл Александрович качает головой, но выклянченные чупа-чупсы у монстров не отбирает.

Руки заняты.

Пакетами, ибо за веерами в соседний двор – это еще и за всеми продуктами в гипермаркет через квартал.

- Из корзины они взяли только по киндеру-сюрпризу, - я возражаю из чувства справедливости и, пожалуй, удивления, ибо подобной щедрости от этих сладкоежек не ожидала, - остальное оставили родителям.

- Они?!

Лавров останавливается и ошеломленно глядит на сусликов, что усвистали уже вперед, а потом на меня, недоверчиво.

Очень-очень недоверчиво.

- Они, - подтверждаю и, рассматривая его физиономию, не выдерживаю и хохочу.

Где моя камера?!

Второй раз за день пропадают такие ценные и редкие кадры...

- Дарья Владимировна, ты в курсе, что переворачивать мир вверх тормашками вот так нельзя?! – Кирилл Александрович делано возмущается.

- Что, многое наша Земля повидала, но не видала такого скандала? – я веселюсь.

И сусликов догоняю, тормошу их, и на вопрошающий взгляд Лаврова отвечаю вдохновенной декламацией:

 - Батюшки! Глобус попал под автобус! Смялся в лепешку новехонький глобус![1] – округлив глаза и перейдя на трагичный шепот, я щекочу монстров, что разбегаются, прячутся за Кирилла Александровича и, выглядывая, показывают мне языки.

И оскорбленного в лучших чувствах Лаврова мы игнорируем, наматываем вокруг него круги, дурачимся.

- … возле экватора плавают льдины, бродят пингвины в степях Украины… - от надвигающихся на меня сусликов я пячусь, поднимаю руку, капитулируя, и… врезаюсь.

Наталкиваюсь на кого-то и, поворачиваюсь с тихим ойканьем, извиняюсь.

Растерянно и машинально.

Вздрагиваю.

И отступаю, ибо черные глаза опаляют ненавистью.

Лютой, физически ощутимой и… непонятной.

Черные глаза, черные волны волос, прямой нос, бесцветные тонкие губы… я не знаю эту женщину.

- Извините, пожалуйста, я случайно, - повторяю через силу и сусликов, что подбегают и хотят подтвердить, что случайно, удерживаю, не подпускаю к ней.

Она мне не нравится. 

Она пугает.

И сердце болезненно сжимается от страха перед этими испепеляющими глазами. На меня никогда так не смотрели, не желали смерти, что застыла в ее взгляде.

- Сдохни, - она цедит, почти не разжимая губ.

- Что? – я моргаю и притихших монстров к себе прижимаю.

- Сдохни, она и ваши отродья, - она говорит отчетливей и смотрит… не на меня – на Лаврова, что рядом, отодвигает и заслоняет.

- Даша, идите домой, - он говорит напряженно, не глядя, но я все равно киваю и сопротивляющихся сусликов тяну с силой.

До кованной калитки метров десять.

Вот только отступаю я назад, пячусь и взгляд от черной фигуры – предвестницы бед – отвести не могу.

- Боишься? – женщина поддается к нему, и бескровные губы зло кривятся. – Любишь, живешь и радуешься? Молодая жена, дети… им ведь столько же, да?

Она спрашивает требовательно, пугающе, и Кирилл Александрович отвечает после долгого молчания и противостояния – я уверена – взглядов:

- Да.

Кивок получается удовлетворенным, победным, а сама женщина шипит:

- Ненавижу, проклинаю!!! Слышишь?! Чтоб в мучениях, чтоб они сгнили, медленно, и ты б видел, жил, смотрел и ничего не мог сделать, чтобы все отказали, не помогли, как ты тогда. Тварь! Ненавижу!!!

Пощечина выходит резкой, звонкой, и с криком Яна она сливается, тонет. И я запихиваю сусликов в арку между домом и кованным забором.

- Даша! – суслики смотрят испуганными глазами, и их искаженные лица напоминают слова женщины.

И злость загорается сама, вспыхивает моментально.

Она не смела такого говорить и бить Кирилла не смела, а я не смею вернуться и сама влепить ей пощечину, а лучше ударить по-нормальному.

Димка всегда кривится, что пощечины удел истеричных барышень.

- Она Кирилла ударила! – Яна всхлипывает и ко мне жмется.

Вцепляется почти до боли.

- Ты оставила его одного! – Ян сжимает кулаки, обвиняет.

- Кирилл… справится, - я не уверена, но говорю уверено и к стене чужого дома приваливаюсь.

Пускать сусликов обратно в любом случае нельзя, а Лавров в крайнем случае еще одну пощечину переживет.

- Мы должны ему помочь! – Ян топает ногой.

- А я ее боюсь, она страшная… - Яна шепчет и лбом мне в живот утыкается.

- Лучшая помощь, если ты не будешь лезть во взрослые дела, - я сама злюсь и ответ Яну получается с раздражением, которое он игнорирует и к забору в кусты лезет.

За торчащей палкой.

Воитель.

- Ян! – я прикрикиваю и, оттолкнувшись от стены, уже готова его вытащить из зарослей и палку отобрать, но Ян выскакивает сам, подлетает ко мне.

- Даша, там кто-то есть!

- Чего?! – я смотрю удивленно.

И недоуменно, ибо кусты и трава не настолько огромные, чтобы там спрятался человек.

- Посмотри! – Ян хватает за руку, настаивает.

Забывает, кажется, про Лаврова и выбора мне не оставляет.

Ладно.

- И где?

Я подхожу и ничего не вижу, пока Ян не раздвигает шикарно разросшиеся лопухи.

Обувная коробка.

И черный нос, торчащий из нее, мокрый.

Два носа.

Две пары глаз, черных и расфокусированных, два комка шерсти: черный и рыжий. Они поскуливают, если прислушаться и склониться, проверяя живы ли.

- Даш… - Яна выдыхает едва слышно и слезы с отчаяньем в ее голосе слишком отчетливы.

И да, Лавров, если его там не убили, убьет нас.

[1] Б. Заходер «География всмятку»