Глава 28

Грелку одалживает Алла Ильинична.

Пипетку.

И молоко, оттеснив меня от плиты, греет она же, смешивает с яйцом и размеренно рассказывает:

-… Саша мой, царство ему небесное, был страстным охотником. И друзья его такие же. Поголовье уток каждую осень уменьшали знатно. Перовцы, - она качает головой, оборачивается, и на ее губах играет тонкая улыбка, далекая, - я их так называла. Охотники на привале кисти Перова. Саша обижался все двадцать семь лет брака. И все двадцать семь лет у нас были собаки. Русская спаниель, он признавал только их. Мальчиков, а ему однажды девочку подарили. Отказаться было нельзя, так Саша Герду отдал мне…

Алла Ильинична замолкает, и ее взгляд затуманен воспоминаниями:

- Мы после нее сук никогда и не брали больше, до сих пор болит… Герда умерла во время родов, четверо щенят оставила и все…

Я под неодобрительный взгляд Аллы Ильиничны расположилась на подоконнике, а прибежавшие суслики устроились по обе стороны от меня. Слушали заворожено и на кутят, что соседка Лаврова строго приказала мне греть собой и поить глюкозой, смотрели, трогали осторожно пальцами, и после слов Аллы Ильиничны мы с монстрами начинаем пыхтеть одинаково печально, шмыгаем носами.

И Яна спрашивает взволнованно:

- Баб Аля, а наши щенки ведь не умрут?

- Не умрут, - Алла Ильинична заверяет и молоко, проверяя, на запястье капает, - мы им не дадим. Мы их сейчас накормим.

И спать уложим.

В плетенную корзину.

Ее тоже приносит Алла Ильинична, качает головой и поджимает губы. Выговаривает с горечью, пока суслики убегают наверх искать старый свитер Яна вместо подстилки:

- Нелюди, выкидывать животных… не понимаю, да утопить лучше, чем оставить медленно умирать. Им ведь двух недель даже нет…

Нет.

И что делать с ними я не представляю, и любопытной Алле Ильиничне, что выкатилась из квартиры, стоило нам только выйти из лифта, искренне благодарна.

У меня животных никогда не было.

Даже когда в нашей жизни появился па с Димкой, собак и кошек заводить не разрешили. Оба. Почти синхронно и с одинаковыми аргументами.

Ибо в сознательность ни меня, ни Димыча они не верили, а у самих времени заниматься собаками-кошками и прочими домашними питомцами не было.

«Дети, с нашим образом жизни вы максимум себе можете позволить собаку, плюшевую, - вздыхала мама, - даже за хомяками и рыбками нужен уход. И никто из них жизни с нами не заслужил, пожалейте животинку. Вы даже кактус засушили…»

Кактус был самым весомым аргументом, после которого мы соглашались, что живое создание – это ответственность.

Большая.

Особенно, если собака, которую помимо еды и прививок надо еще и выгуливать. Ежедневно, по любой погоде, утром и вечером.

А щенков, как сказал всезнающий гугл, к тому же кормить следует каждые два-три часа, что невозможно и некому.

И Кирилл Александрович за притащенных в его квартиру кутят меня все же прибьет.

Наверное.

Когда появится…

- Не отвечает? – Алла Ильинична, кормя щенков, спрашивает мимоходом, перехватывает мой взгляд, обращенный к молчаливому телефону.

- Нет, - я давлю ненавистное волнение, но к окну подхожу и истуканом застываю.

Nein, ne, нет.

Черная женщина, словно из детской нелепой страшилки, ушла столь же незаметно, как и появилась, исчезла.

И Лавров тоже.

- Она с обеда тут ходила, - негромко и неохотно произносит его соседка, - Татьянка с ней разговаривала. Мамаша Владика, с которым Ян тогда подрался.

Светлые волосы, рыбьи глаза… сорока, я помню.

- Надо было сразу тебе сказать, а я запамятовала да и значение не придала, - Алла Ильинична продолжает со вздохом, - кто ж знал…

Никто.

Я мысленно соглашаюсь и от окна заставляю себя отвернуться. И скрежет замка первыми слышат суслики, перестают медитировать над уснувшими щенками, выскальзывают тихо в коридор.

И на Лаврова приглушено и возмущенно шикают.

Детей – особенно собачьих – будить нельзя.

- Мне, пожалуй, домой пора, - Алла Ильинична из-за стола поднимается степенно и корзину с кутятами берет. – Думаю, им пока лучше будет у меня. Время кормить у меня есть, и заботиться в отличие от вас я за такими крохами умею.

Умильная улыбка, обращенная сопящим щенкам, с Аллой Ильиничной не вяжется, и строгий взгляд в мой адрес успокаивает:

- Но подрастут – заберете. В моем возрасте собаки - это лишний повод к гипертензии…

Она причитает, собирается умирать, грозит указательным пальцем потолку, возводит туда же густо накрашенные глаза.

Манерничает.

И улыбку приходится прятать.

Мнение о соседке Лаврова незаметно меняется само, и любопытство со сплетнями в ее исполнение уже не раздражают. И вопрос к Кириллу Александровичу, что пить – Кирюша, я опять забыла: каптоприл или лизиноприл?! – тоже вызывает улыбку.

Которая сползает, когда суслики увязываются с ней, им надо убедиться, что кутята размещены с удобством и спокойной ночи пожелать им тоже надо.

Они уходят, и с мрачным молчаливым Лавровым я остаюсь наедине.

- Дарья Владимировна, скажи, что Алла Ильинична обзавелась щенками и притащила их вам похвастаться, - Кирилл Александрович предлагает со смесью раздражения и надежды.

Кладет ключи на тумбу, и сказать, как он просит, мне хочется, инстинкт самосохранения настаивает, но…

- Почти, - под хмурым взглядом отвечаю честной и оптимистичной золотой серединой, - пока они точно поживут у нее, Кирилл Александрович.

- Штерн…

Взглядом по мне режут, и объяснять приходится:

- Ну мы их с сусликами нашли, пока вы там… Они совсем маленькие и они могли умереть, мы же не могли оставить их на улице, Кирилл Александрович! – я чащу и невольно сторонюсь, когда он приближается.

Вот только Лавров едва заметно усмехается и проходит мимо, удаляется, и мое обещание летит ему в спину:

- Я… я сама их пристрою, развешу объявления и найду им хозяев. Вы не волнуйтесь, Кирилл Александрович.

Он останавливается у кабинета и снисходительной насмешкой меня одаривает:

- Я не волнуюсь, Дарья Владимировна.

Дверь кабинета закрывается тихо.

И насмешливо.

И волнуюсь уже я, точнее бешусь.

Противный, непробиваемый, самоуверенный гад… раздражает и швырнуть в него хочется телефон, чтобы посмотрел сколько раз я звонила и писала.

Два часа.

Его не было больше ста двадцати минут, что в секундах выйдет запредельно много, и я с уверенной улыбкой уверенно успокаивала монстров и говорила, что их ненаглядный дядя уехал по срочным делам – машина ведь тоже исчезла – и с ним все в порядке.

И он скоро вернется.

А плохая тетя больше не вернется, Кирилл Александрович с ней справился, как Дерек с Зельдей. «Принцессу-лебедь» монстры обожали, и сравнение им понравилось.     

Их в отличие от меня оно успокоило.

Я же успокоюсь сейчас, когда до звона окон долбану дверью кабинета, войдя без стука, и срывающимся от злости голосом сообщу:

- Я… я вас ненавижу, Кирилл Александрович!

Искренне, и Лавров, зажав сигарету между губ и вываливая из выдвинутых ящиков стола кипы бумаг, застывает и глаза на меня поднимает.

Темные брови удивленно вскидываются, и, вытащив сигарету, он выпрямляется и издевательски, крайне участливо интересуется:

- Давно с чувствами определилась, Дарья Владимировна?

Бесит.

И хочется завизжать, что ни с какими чувствами я не определялась, нет у меня к нему никаких чувств.

Только злость, раздражение, обида, тревога, беспокойство, влечение и… белоснежные листы мнутся под моими ладонями, когда под давящим взглядом я приближаюсь и о стол опираюсь.

- Это жестоко, жестоко и эгоистично… - голос все же подводит, срывается под безразличием синих глаз и горечью дыма, что обволакивает, дурманит, - я… я два часа пыталась до вас дозвониться! Вы уехали ничего не сказав, не отвечали на звонки. Вы оставили нас, кинули, а суслики испугались и я понятия не имела, что им сказать!!! Я волновалась, а ты не отвечал!

- За меня волновалась, Дарья Владимировна? – он переспрашивает колко, вкрадчиво.

И смотрит иронично.

Ледяной безразличный взгляд, и мое кольцо жестом фокусника кидается поверх бумаг. Крутится волчком и заставляет отшатнуться.

- Волнуйтесь, Дарья Владимировна, лучше за жениха, - Кирилл Александрович предлагает с любезной сухостью и едкостью, что скорее во взгляде, чем в голосе.

И под следящим пристальным взглядом мое любимое колечко кажется чем-то постыдным, грязным, марающим руки и… совесть.

Не надо брать, смахнуть со стола, выкинуть и… кольцо я беру, надеваю, не отводя взгляд от Кирилла Александровича.

- Спасибо, - получается желчно.

Заключительно, и насмешливые слова бьют по затылку, когда дверь уже открыта:

- Мои поздравления с грядущим торжеством, Дарья Владимировна.

Раз, два, три… дверь я захлопываю перед собой же, разворачиваюсь и… раз-дра-жа-ет…

- Кирилл Александрович, идите к чертовой бабушке и с советами, и с поздравлениями. Моя личная жизнь вас не касается. Меня ведь не касается, кто сегодня визит вежливости нанес. И куда вы потом уехали меня не касается. Меня вообще ничего, связанного с вами, не касается! И звонки вы мои, конечно, можете игнорировать, пропадать где вам вздумается, объявляться как ни в чем не бывало…

И горсть бумаг со стола берется сама, подымается и обратно летит.

Шумно.

Ударяется и по полу разлетается, забирая с собой мое самообладанием.

- Кто это вообще был? И почему ты ей ничего не сказал?! Почему разрешил?! Она про сусликов такое говорила…

Я задыхаюсь, и договорить не получается.

Горло перехватывает.

От страха, что вырывается наружу, переплетается с прошлым, почти забытым и в то же время слишком свежим, пусть и прошло много лет, но… кабинет большой и солнце, проникая сквозь большие окна, неровными пятнами высвечивает темные квадраты линолеума.

Или светлые.

Их много, и они переплетаются причудливо, скрываются под диваном, что у стены. Диван – неудобный, жесткий и с пружинами, а постельное белье – колкое и скучно белое, с черной печатью у края, и мама улыбается, объясняет, что «т» палочка «о» - это терапевтическое отделение. Еще от него пахнет лекарствами… и я мотаю головой.

Сегодня его доставать не придется, мама обещала, что мы пойдем домой и вечер проведем только вдвоем, посекретничаем, и дядя Влад – что за смешное имя Владлен?! – с КилДиБилом не придут.

Замечательная новость, и я радостно улыбаюсь, достаю из упаковки зеленый карандаш и с особой тщательностью вырисовываю усы.

Зеленые.

Как у КилДиБила, он позавчера уснул в гостиной и усы зеленкой ему пошли, я старалась. Пусть мама потом и ругалась. И свой портрет  – завтра-то дядя Влад обещал прийти – он оценит. Я ведь тоже стараюсь и на маму тревожно кошусь.

Она за соседним столом, пишет истории, и ручка в ее пальцах скользит слишком быстро, а синие завитушки на белом полотне бумаги появляются еще быстрее. У нее сосредоточенное лицо, и на мои художества ей смотреть некогда.

И я тихо сползаю на край стула, чтобы дотянуться ногами до пола, склоняю голову, как она, и лицо сосредоточенное пытаюсь сделать. Ее копировать мне нравится, воображать себя врачом интересно.

У меня даже собственный стол уже есть, с припрятанной в нижнем ящике шоколадкой, и… карандаш падает с глухим стуком, катится под стол и, переставая быть врачом, как мама, я вздыхаю и со стула сползаю окончательно, ползу по линолеуму за ним.

- Данька, еще четыре истории и идем домой, обещаю, - мама отзывается на шум.

Машинально и привычно.

Но ответом ей становится грохочущая дверь, а не я…

- Она ведь ненормальная в этой ярости, - я говорю уже взахлеб и Кирилла Александровича не вижу, моргаю, но он мутным пятном все равно расплывается перед глазами.

Слишком длинный день.

Все и сразу, и я устала.

- Ударила, а он тогда стул кинул…

И надо успокоиться, замолчать.

Лаврова все это не касается, он чужой, он не поймет, съязвит в очередной раз, усмехнется, но… под пальцами вместо бумажных листьев оказывается тонкая ткань рубашки, и я ее сжимаю, цепляюсь изо всех сил и утыкаюсь, судорожная вздыхая. И руки, прижимающие, скользящие по спине, чужими не кажутся.

Так правильно.

Спокойно, и договорить получается:

- Они вечно всем недовольны, больница ведь не курорт и не пятизвездочный отель, а они ждут, что с ними носиться будут, к каждому пациенту индивидуальный подход, - слова с коммуникативных навыков выговариваются с отвращением, про подход и обращение по имени-отчеству не менее трех раз за прием говорить легко, когда учишь, а не работаешь, - и постельное новое должно быть, а палаты одноместные, ведь соседи мешают, стонут и болеют, а еда невкусная, таким даже свиней не кормят, а их заставляют. Он глупости орал. Бабка всю ночь кричала за стенкой, мешала спать, а сейчас еще колбасу копченную жене обратно отдали, не разрешили…

…и я не соображаю нырнуть обратно под стол, спрятаться. Я от стола отступаю, жмусь к стене и тихо-тихо скольжу к маме. С ней ведь безопасно, да и сначала скорее необычно, чем страшно. Еще смешно… налитые кровью вытаращенные глаза и красное лицо, но в глазах много злобы. Она выплескивается, заполняет кабинет и страх появляется, а он впивается  пальцами в стоящий перед ним стул, наклоняется вперед. И его крик, слишком громкий, мамин ответ заглушает.

Пугает, но ее белое лицо, обращенное ко мне, пугает больше.

Мама встает, жестикулирует, объясняет. И заслоняет, говорит, мне, а он психует окончательно и стул через пол кабинета под мой крик летит слишком медленно…

- И ты понимаешь извинились тогда перед ним, он оказался прав, - я говорю с ненавистью, которая полыхает даже спустя столько лет, - а у мамы выкидыш случился. Она за меня испугалась. У них с па больше детей не было. Эта, как он, но и другая, больше злобы, проклятья, но она мне…

- Напомнила?

- Да, - я выдыхаю...

Легко, и запах дыма с холодным парфюмом въедается в кожу, вытесняет застарелый страх, прогоняет сегодняшний.

Дает снова дышать.

- Извини, - Кирилл Александрович говорит тихо и сжимает слишком крепко, кладя подбородок на мою макушку, - я должен был позвонить.

Киваю.

И, наверное, это абсурдно.

Мы никто и ничего не должны, но позвонить и предупредить он должен, а я должна рассказать именно ему самое личное и плохое, чтобы стало легче, отпустило.

- У нее сын умер, шесть лет, мы… не смогли, не лучшая история, - невеселая усмешка ощущается в голосе, и вопросов я не задаю, - давай без подробностей…

И без подробностей молча соглашаюсь.