Глава 29

- Шаг, поворот, шаг… нет, я так не могу! - Лёнька одергивает руки.

Запускает их в растрепанные волосы, лохматя еще больше, пятится с видом обреченного и глядит сердито.

Обвиняюще.

И я, дыша как загнанная лошадь, впиваюсь пальцами в свою же талию, сверлю взглядом великого танцора и раздражение безрезультатно пытаюсь задавить.

Кто сказал, что танго сближает?!

- Вопрос: кто над кем издевается, Данька?!

- Ты надо мной, - отвечаю с яростной любезностью и поворачиваюсь за ним следом, ибо взглядом прожигать надо без отрыва.

- У тебя всего две ноги, как в них можно запутаться?!

- Легко?! – я предполагаю с нескрываемой издевкой.

Достал.

И я хочу спать до звона в ушах и черноты перед глазами, а не разучивать шаги и очо, следя за плечами, которые поворачиваются первыми и держатся параллельно плечам партнера.

Ведь я всегда должна оставаться в его объятьях.

- Ты путаешь ноги, ты не держишь постуру, ты не тянешь носок, - Лёнька, пыша гневном, отчитывает и пальцы для наглядности моих минусов загибает, - спотыкаешься, мы из-за тебя чуть ли три раза не упали и ты… ты деревянная, Данька!

Чего?!

Я – деревянная?!

От захлестнувшего возмущения слова не находятся, и усталость с сонливостью после бессонной и бегательной ночи дежурства отступают.

Ла-а-адно, Леонид Аркадьевич.

Сам напросился, и я забуду, что обещала тебе подобными непотребствами не заниматься. Нужная композиция отыскивается быстро, и, не отводя глаз от Лёньки, я ее включаю и пульт на пол кладу, толкаю мыском босоножки к стене.

Делаю шаг вперед…

И черный шелк юбки соскальзывает по ногам, она мешает.

Шорты, пусть и короткие, подходят больше, и топ, на который Лёня пробурчал, что и приличней можно одеваться, меня сейчас устраивает как никогда.

Так… интересней.

Свободней, и резинку с волос я тоже стягиваю, давая черным прядем рассыпаться по спине. Улыбаюсь с вызовом, что застыл и в глазах, в каждом движении, в кончиках пальцах, которые скользят по коже.

Обещанием.

Откровенным.

И губы Лёньки гневно поджимаются в узкую линию.

Конечно, я несерьезна, злю его и совсем не думаю, что среда уже скоро. Среда и губернаторский бал, который устраивается за неделю до Дня города.

Бал в самом настоящем дворце.

С приглашениями, что, безусловно, именные, с вензелями и золотыми вдавлениями.

Вычурные.

И Марта Петровна в четверг нанесла визит вежливости, положила на кофейный столик в гостиной два приглашения. И, сидя по-королевски, скрестив лишь щиколотки, она отставила демитассе и невзначай с улыбкой сказала:

- В этом году танго, и я бы хотела увидеть вас среди танцующих пар. Вы ведь оба умеете танцевать, правда, Даша?

Правда.

Лёнька на бальные танцы ходил с пяти лет, выигрывал какие-то награды и выступал на международных конкурсах. Не всем, как звеняще улыбалась Марта Петровна, мальчикам играть в футбол.

- Правда, Марта Петровна, - улыбку из себя я выпихнула.

И очередной ложью карму себе подпортила.

Я танцевала танго только со слов Лёньки и только для его матери. Мои нечаянно брошенные при ней слова про занятия танцами нужно было как-то объяснять, а признать, что три года я потратила на стриппластику, Леонид Аркадьевич не мог.

Танго благородней и достойней.

Приличней.

Стриппластикой же хорошие девочки не занимаются.

Мерзкая пошлятина, как презрительно скривился Лёня, оборвав музыку и танец.

Наша первая ссора и мой сюрприз, на который я убила месяц. Сюрприз вышел, и Лёнька из спальни тоже. Остались только его слова, что приватные танцы подобного содержания не для него и видеть, как его девушка опускается до уровня… не пойми кого, он больше не хочет.

В первый и последний раз такое.

И я уступила, пообещала и… я прогибаюсь в спине, провожу рукой и раздвигать так ноги, пожалуй, действительно неприлично.

Но легко, а с приличиями у меня все равно последнее время проблемы, поэтому перекатиться по нагретому солнцем паркету, выгнуться и плавно подняться.

Приблизиться под финальные секунды к Лёньке, но… пальцем по своей щеке он провести не дает. Дергается и руку перехватывает, и отвращение в его глазах мою победную – и кто здесь деревянный?! – улыбку стирает.

Перегиб.

- Ты… ты… - Лёнька багровеет, губы у него подрагивают, срывается от ярости голос, - ты ведешь себя, как шлюха. И выглядишь так же.

Хлестко.

И пощечина была бы не так болезненна, слова же бьют сильней.

До одеревенело прямой спины, плавно опущенной руки и маски вместо лица, когда Лёнька смотрит сквозь меня, подхватывает ключи с айфоном и уходит.

Дверь танцзала ударяется, и я опускаюсь на паркет.

Помирились.

Дали второй шанс и ошибок прошлых не повторили, начали все сначала… как прошептал Лёнька на набережной в третьем часу ночи.

Ибо слишком длинный день и откровенности с Лавровым закончились прогулкой с Лёней. Сусликов Алла Ильинична тогда привела вовремя, и никаких ошибок, что навязчивыми образами крутились в голове, совершенно не было.

И разговор больше никаких не было.

Кирилл Александрович враз стал очень занят и формален, отстранен, сух, далек… и такси мне он вызвал подчеркнуто вежливо, оплатил и доброй ночи пожелал.

Я же пожелала ему провалиться сквозь землю.

Мысленно.

Потому что это уже есть настоящая болезнь, а болезни, как известно, лечат, поэтому черный внедорожник Лёньки во дворе заставил выдохнуть почти с облегченьем.

И, помешкав пару секунд, подойти.

Улыбнуться, ибо Лёнька, привалившись к стеклу, спал.

Усталый, бледный и взъерошенный.

Родной, и в окно я осторожно постучала, а он вздрогнул и проснулся. И стекло уехало вниз, а Лёнька заспано заморгал и виновато улыбнулся:

- Я уснул, да?

- Угу.

- Сколько сейчас?

- Одиннадцать.

- А… а ты чего улыбаешься?  

- Соскучилась, - получилось… честно.

Потому что к его присутствию в своей жизни я все же привыкла.

- А я без тебя вообще не могу, - Лёнька выдохнул тихо и прядь волос мне за ухо убрал осторожно, словно боялся, что я отклонюсь. – Ты днем звонила, а мы в Отрадное ездили, там связь никакая. Ты… ты хотела сказать… важное?

Наверное, да, нет.

Пару часов назад я бы ему сказала, что нам следует расстаться, но сейчас, глядя в серые такие знакомые глаза и видя перед собой равнодушно синие, я только пожимаю плечами.

Ничего важного… уже.

- Прости, если отвлекла.

- Дань? – Лёнька вздохнул и глаза пальцами устало потер.

- Да?

- Ты не можешь меня отвлекать, - тихий голос, но уверенный, и я рассматривала его недоверчиво, - ты не можешь мне мешать, ты не можешь мне надоесть. И за наш последний разговор мне никогда себя не простить. Всех цветов мира не хватит для извинений. Я погорячился и был безумно не прав. Без тебя… пусто.

Мне же… мне же просто пусто.

И может поэтому на прогулку, как в нашу первую встречу, я согласилась?

Тот же проспект, те же неоновые вывески, гирлянды фонарей и фонарные столбы, что помнят еще газовые фонари и старого фонарщика, редкие машины и еще более редкие прохожие. Мы словно одни в большом городе, и Лёнька заворачивает меня в свой пиджак, отрицательно с мальчишеской улыбкой качает головой, когда я ворчу, что ему холодно.

Читает, забравшись на парапет, Фрейлиграта.

O lieb’, solang du lieben kannst!..

Я же мысленно повторяю за ним, перекатываю почему-то горькие слова на языке… мы ведь еще можем любить друг друга, да, Лёнь?..