Глава 30

- Дим… - я зову тихо, вдыхаю тинный запах реки, - КилДиБил, отведи меня в цирк.

Плотина выбрасывает воды с грохотом, заглушает мои слова, но Димка все равно слышит, и беззаботность из его голоса пропадает:

- Ребенок, ты где?

- На Плотинке.

Сижу на прогретом солнцем граните, и правая нога опасно свешивается вниз, к желтовато-зеленой мутной воде и клубам пены, что расползаются клочками, покачиваются на волнах и пропадают под радугой.

Кто сказал, что пробежать под радугой невозможно?

- За пятнадцать минут постарайся не свалиться в воду, репейник, - Димыч недовольно брюзжит.

И улыбка… появляется.

Он хорошо меня знает, и я его тоже, поэтому за брюзжанием звучит тревога и знание, что я сижу на самом краю, перекинув ногу, привалившись затылком к стене и глядя вдаль.

Там сквозь столпы фонтанов виднеется белоснежный купол цирка.

Наше с Димкой место.

В цирке я первый раз была именно с ним.

И его классом.

Кто в девятом классе водит детей в цирк?

Димка, разъяренно мечась по гостиной, вопил, что никто, и требовал его отмазать. Он идти в цирк был уже большой.

Да и что он там не видал?!

Себя в моей компании, ибо посреди его пламенной речи я объявила, что хочу в цирк. И вопрос идет взрослый и большой или не идет был решен.

Идет.

С балластом, прилипалой, малолеткой… репейником, что вцепилась мертвой хваткой, увязалась за ним и посмешищем перед всеми сделала. Просила сладкую вату и, забыв о распрях, дергала за руку, глядела широко распахнутыми глазами на манеж и с вопросами, глупыми, лезла.

Доставала и достала… в антракт, когда попросила довести до туалета.

Димыч не выдержал, а я сбежала.

Скрылась в толпе, которая враз перестала пугать, и все три звонка давно отгремели, когда перепуганный взмыленный Димка меня нашел.

Я сидела на лестнице и размазывала слезы по щекам. Потерялась и забралась непонятно куда и как.

Узкая железная лестница в темном аппендиксе пустого коридора вела к небольшой двери, скрипела от каждого шага. И ступени под ногами ходили ходуном.

- Репейник, убью тебя дуру! – прошипел, пытаясь отдышаться, Димыч, привалился к стене.

А я перестала реветь, подняла голову, чтобы недоверчиво посмотреть на него, убедиться, что КилДиБил в самом деле пришел.

Нашел.

- КилДиБил…

- Сама дебил! Да тебя выпороть мало, идиотка безмозглая!..

Он выговаривал зло, ожесточенно, но страшно не было: лестница пугала больше, не давала пошевелиться и спуститься.

- КилДиБил, я… я не могу.

Очередной всхлип вырвался невовремя, и обещать мне казни египетские Димка перестал, осекся и настороженно пробурчал:

- Чего ты не можешь?

- Спуститься! – я призналась, и слезы снова покатились по лицу.

От досады, что заклятый враг видит меня такой. От страха, что глуп, но парализует. От мыслей, которых в одиночестве надумалось слишком много. От облегчения, ибо заклятый враг все же пришел.

И, значит, поможет.

Домой ведь без меня он вернуться не сможет.

- А вверх? – Димка буркает недовольно и, отлипнув от стены, подходит. – Залезть ты же смогла.

- Угу.

- Ну так слазь так же!

- Не могу!

Димыч посмотрел возмущенно, я – упрямо, и с тяжелым вздохом первым сдался он. Ступил на нижнюю ступень, что тут же отозвалась скрипом, и Димка поморщился:

- Чего тебя вообще сюда понесло, репейник?!

- Сам ты репейник, - я утерла рукавом нос, настороженно следя, как он медленно поднимается.

Покачивались решетчатые прямоугольники, сцепленные овалами цепей, и пол – далекий – виднелся слишком отчетливо.

Манил до головокружения.

Шаг… и еще одна ступень… если лестница не выдержала бы, то упали бы вместе. Но… выдержала, не упали, а Димка оказался рядом.

На расстоянии вытянутой руки, и руку эту протянул.

- Хватайся, ре-пей-ник.

Ухватилась, и ладонь оказалась теплой и широкой.

Надежной.

И встать получилось, шагнула в пугающую пропасть, глядя в теплые карие глаза:

- Не называй меня репейником!

- Ты меня КилДиБилом называешь, - претензию он выдвинул обиженно, и еще шаг, неловкий, смешной со стороны, мы осторожно сделали вместе, - и сама виновата. Прицепилась репьем! Кто тебя просил со мной увязываться?!

- Я в цирк хотела, посмотреть…

- Посмотрела?! – Димка поинтересовался саркастически.

И удержал, когда ступень под ногой опасно закачалась, не дал упасть, и руку вырвать, пятясь непонятно куда, не дал.

- Данька, тут немного осталось, - сказал убежденно, назвал первый раз по домашнему имени.

А я отрицательно замотала головой, зажмурилась.

- Нет…

- Да, - Димка перечил спокойно, уверенно, и поверить ему захотелось. – Вдвоем мы все сможем. Ты главное смотри на меня. И можешь вспомнить, как мне усы зеленкой нарисовала.

- Ты злился тогда, - я вспомнила и невольно улыбнулась, и глаза открыла, - смешной был.

Сделала шаг, когда Димыч настойчиво и одновременно мягко потянул меня вперед. И, смотря на него, вправду было не так страшно.

Получалось.

Шаг и еще один... два… три…

- Надо мной в классе ржали неделю.

И сегодня тоже, и опять из-за меня.

Нянька.

Притащился с сестрой малолетней, которая и не сестра, а так…

- Ты мог не соглашаться.

- С отцом не соглашаться?! – он вскинул голову, и во взгляде, обращенным ко мне, плескалась вселенская обида. – Да он в тебе души не чает! Любит больше, чем меня! Данька то, Данька это…

Теперь кривился Димка, передразнивал, а я вскидывала голову:

- Это тебя они любят! И мама… ей на меня сейчас совсем плевать! Она с тобой эти выходные провела… Димке костюм надо на выпускной… я вообще вам никому не нужна… балласт…

Слезы от своей вселенской обиды я сморгнула, а Димкин голос прозвучал внезапно глухо, неохотно и извиняюще:

- Ничего ты не балласт, и они тебя любят.

- Правда?

Спросила, и глупым спрашивать у врага – заклятого, гадкого и противного – такую правду не показалось.

- Да, - Димыч недовольно буркнул и за руку дернул, - пошли уже.

Пошли, потому что лестница закончилась и непримиримая вражда тоже…

Остался только цирк.

И ощущение, что лучшего место для честности нет.

Последний ряд не только для влюбленных парочек и поцелуев. Для откровенных разговоров и мира на мизинцах, как в детском саду, он тоже подходит.

Нам же с Димкой надо и поговорить, и помириться. Мы не ссорились, но последние недели и не общались.

Он, кажется, злился за наш с Веткой демарш, я – за его молчание о беременности. И начать разговор, как на исповеди, получается не сразу.

Сразу получается только прижаться к Димкиной широкой груди, почувствовать запах дома и услышать сердито-облегченный голос над головой:

- Цела.

- Угу, - я соглашаюсь, и крепче сцепляю руки за его спиной, прячу глаза.

Но Димка все равно меня отстраняет и в глаза заглядывает, порывается спросить, но не спрашивает, лишь констатирует:

- Значит, цирк, репейник.

- Угу.

Я повторяюсь, и от Плотинки вдоль по набережной, что тянется к самому цирку, мы идем молча.

Бродим по фойе, и я выпрашиваю светяшку.

- Ребенок, напомни свой возраст, - Димыч первый раз за встречу улыбается.

- Я готовлю тебя к роли папы, - я увлеченно размахиваю палочкой с бабочкой на конце и взгляды окружающих не замечаю.

Феей стать все же просто.

И о серьезном сказать несерьезно просто, выдвинуть претензии, что скрыты легкомысленностью, но мы, правда, хорошо знаем друг друга, поэтому Димка понимает и тяжело вздыхает:

- Мне нет прощения, да?

- Ну… - я пожимаю плечами, - анафеме ты точно предан.

- Данька…

- Что? – от рассматривания бабочки, что мигает разными цветам не хуже гирлянды, я отрываюсь и обиду не скрываю.

- Я…

- Ты, мой единственный родной брат, - я ему подсказываю, - не счел нужным посвятить меня в столь радостные для тебя, а значит и для меня, события. Нет, я понимаю еще родители, Дим, ты хотел сказать им лично, но я то тут, не в Чехии.

- Прости.

- Без объяснений?

- Сказать, что не успел или что не знал как сказать?

- Честно?

- И так, и так. И Алёнка не хотела никому говорить, - Димка невесело улыбается, - она думает, что тогда все решат будто мы женимся только из-за ребенка. Еще боится, что могут сглазить. Алёнка вообще многого боится, смешная, и в приметы верит.

Последнее звучит с нежностью и мечтательной улыбкой.

И от количества любви в его голосе хочется скривиться и себя возненавидеть, потому что вместо радости за брата мне обидно за Квитанцию.

Она вот в приметы не верит, и боятся сглаза точно не станет.

И смешной в глазах Димки Ветка никогда не была.

Долбанутый Север – вот ее характеристика, когда я заглядываю Димычу в лицо и осторожно спрашиваю:

- Ты из-за нашего демарша с Веткой сердишься?

- Уже нет, но от ее звонка в пять утра я обзавелся сединой, - он хмурится.

- Мне нет прощения, да? – я с лисьей улыбкой повторяю его же слова.

- Ну… анафеме ты точно предана, - Димка начинает грозно, но ползущий вверх уголок губы его сдает, - а Север, долбанутый на всю голову, я бы с радостью сжег в лучших традициях Святой инквизиции.

 - Ей передать? – я уточняю невинно.

И Димка предлагает столь же невинно:

- Заодно расскажи почему похожа на тень отца Гамлета.

Его улыбка пропадает, а невинность заменяется серьезностью. И требовательность в глазах он не прячет:

- Что случилось, репейник?

И слез я не чувствую, но Димка осторожно проводит пальцем по моей щеке, стирает, и тревоги в его глазах становится больше.

Всё, только правда, еще раз правда и ничего кроме правды.

Ему можно сказать...

Рассказать.

И признаться, что я влюбилась.

Как в первый раз, потому что совсем не так, как с Лёнькой, которого я… разлюбила?

И любила ли?

Не знаю, вот только сейчас по-другому, сильнее, острее… больнее, и слово «любовь» для описания слишком тесное, узкое, плоское, картонное, бездушное… отвратительное.

Кто его придумал?

Кто решил, что им одним можно описать всё то, что чувствуешь?!

Мне его не хватает, и думать, что я влюбилась, люблю, мне не нравится, не достаточно. Люблю я сладкую вату, Каверина и алгебру, а Лаврова я хочу назвать по имени или придумать дурацкое сокращение, хочу запустить пальцы в его волосы и заставить рассмеяться, потому что его улыбка дороже даже моей брильянтовой прелести, хочу прикоснуться и узнать какие у него губы на вкус…

Хочу слишком много и без остатка.

И врать не имеет смысла, и бегать от себя не выходит, и держатся за Лёньку не получается.

Он не станет моим лекарством от болезни по имени Кирилл. И вообще ничем уже для меня не станет, мы оказались на разных планетах и перестали понимать друг друга.

Финита ля комедия…

Любовь все же живет три года, уходит тихой неслышной поступью.

А я возвращаюсь в квартиру Лёньки и ругаюсь с Димкой, который порывается пойти со мной и которого ждет Алёна. Они должны ехать к ее родителям, что живут в Загорском.

Далеко.

И выезжать давно пора.

И делать Димычу в квартире Лёни нечего.

Третий лишний, и убедить в этом упрямого барана по имени Дима у меня все же получается. И, проследив, что он выруливает со двора, я открываю ворота своим ключом.

В кои-то веки нужная связка отыскивается сразу.

И может это тоже знак?

Как и бесшумно открытая дверь квартиры, полумрак в коридоре, ибо свет Лёнька экономит, а я врубаю во всем доме и слушаю потом, как он ходит и методично щелкает выключателями.

Гасит.

Сейчас узкая полоска света выбивается только из-под двери кабинета, к которому я бреду, не разуваясь и ориентируясь на голоса.

Громкие.

И яростные.

Точнее ярится только один:

- Да мне плевать, понял?! Пусть хоть на голове танцует! Она дочь Иваницкого! И-ва-ниц-ко-го!!! Слышал о таком?!

И – это интересно.

И прерывать беседу, что больше смахивает на монолог, я передумываю.

Подслушиванием воистину можно узнать так много нового.

- Пап, но я устал, - Лёнька возражает утомленно, с тяжелым, слышимым и за дверью, вздохом. – Ты не представляешь, как тяжело с ней общаться!

- Устал?! – Аркадий Петрович взвывает разъяренным зверем. – А жить красиво ты не устал?! Да у нас сделка с Иваницким на многие-многие миллионы! Ты представляешь, что будет, если она сорвется?! Да я тогда тебя, щенка сопливого, в асфальт лично закатаю! Девчонку он устал по клубам водить и развлекать!

- Пап…

- Что папа?! – Лёнькин отец рявкает и смеется, неожиданно, издевательски. – Опять скажешь, что ему жаловаться она не побежит?! Ему будет плевать, кто доченьку единственную обидит?! Отношения у них не те, да?!

И шорох газет ему составляют аккомпанемент.

- Ну так на, почитай, какие у них отношения плохие!

Усмешка получается сама, и какую газету Аркадий Петрович кинул Лёньке я понимаю.

И вообще… понимаю многое.

Пазл складывается до банального просто, и слушать дальше становится скучно.

Уже неинтересно, и в спальню я ухожу столь же тихо.

Собираю вещи и рюкзак одалживаю у Лёньки.

Надеюсь, он не обидится.

Я ведь не обиделась, что ему пусто живется без меня из-за Владимира Архиповича, и любит меня из-за него же. При следующей встрече обязательно передам Владимиру Архиповичу, что он спонсор не только многочисленных спортивных мероприятий, но и моих постоянных серьезных отношений.

Забавная у него единственная лепта в мою жизнь за двадцать лет получается.

Усмешка набегает на лицо, перерастает в смех, который невозможно сдержать. И я плюхаюсь на кровать, что пружинит, хохочу, сгибаясь пополам и утыкаюсь в свою футболку.

До рюкзака я ее не доношу.

И уйти в лучших традициях Туманного Альбиона передумываю.

- Остатки любопытства вспыхивают углями на пепелище нашей отгоревшей любви, - я манерно и высокопарно произношу одними губами перед зеркалом, прислушиваюсь к беседе своих несостоявшихся родственников.

Аркадий Петрович дает наставление, отеческие советы, прощается, а Лёнька уныло соглашается со всем и вымолить мое прощение клянется.

И, пожалуй, его стоит обрадовать, что с прощением ему стараться не придется, даже на цветы тратиться не понадобится.

Я и так прощаю.

И в кабинет захожу, когда Аркадий Петрович удаляется с чувством выполненного долга и вправленных непутевому сыну мозгов, а Леонид Аркадьевич откидывает голову на спинку шикарного кожаного кресла, в коем легко утонуть, и покачивает вальяжно стакан с виски.

Других напитков Лёнька не признает.

И меня тоже не сразу.

Давится благородным напитком и спрашивает с испугом и изумлением:

- Данька?!

- Поделишься?

Его взгляд я игнорирую и чистый стакан с подноса беру мимоходом, кручу критично, оценивая чистоту, и подхватываю бутылку виски, что, как хвастался Лёнька, из Шотландии к нему летает чуть ли не частным самолетом.

- Ты… ты откуда здесь? – он спрашивает настороженно и стакан свой, так и не допив, отставляет задрожавшей рукой.

Расплескивает.

- Из цирка.

- Что?! – Лёнька непонимающе моргает, смотрит беспомощно.

- Я говорю, что насиловать себя общением со мной из-за Владимира Архиповича не стоило, - я делюсь по секрету, вкрадчиво, и виски выпиваю залпом.

Не больно, но… тошно.

Или это от виски, что опаляет горло и кажется горьким.

Со мной что, настолько невозможно?

- Значит слышала, - в серых глазах появляется понимание.

И локти на подлокотники Лёнька пристраивает, пальцы в замок сцепляет, и во взгляде скользит раздражение, когда стулья я игнорирую и усаживаюсь, качая ногой, на край стола.

На столах сидеть низя, на подоконниках тоже.

- А я сама?

Я склоняю голову, приподнимаю вопросительно брови, и виски себе в стакан еще плещу. Разглядываю. Интересно как он, бокал, называется?

Для каждого напитка есть свой бокал со своим названием, и для разных видов виски тоже разные стаканы и бокалы, и названия у них.. витиеватые.

И Лёнька их все знает.

Такое нельзя не знать, ибо это культура питья благородных напитков. Я же некультурная и знаю только тысяча и один вид зажимов по топочке. И то могу запутаться.

- Что ты сама?! – Лёнька переспрашивает с недовольством.

Поднимается.

И расхаживать нервно – знакомая привычка.

- Я тебе сама хотя бы немного нравилась? – уточняю с любопытством.

И продолжить дегустировать настоящее шотландское виски не успеваю, Лёнька, враз оказавшийся рядом, стакан бесцеремонно отбирает.

Осушает залпом.

- Нравилась… - он криво усмехается, смотрит пристально и стакан на мою раскрытую ладошку аккуратно пристраивает, - я любил тебя, Данька. Правда, любил и кто твой настоящий отец я тогда не знал. Я… я просто влюбился в твои глаза со второго взгляда. Они остановили и не дали уйти, ибо ты была пьяной, а я пьяных девушек терпеть не могу. Но глаза… необычные. И ты тоже оказалась необычной. Забавной, знала Гейне и читала Гессе в оригинале.

- Встретить в наше время образованную девушку такая редкость, - его слова в памяти всплывают сами.

И, наверное, можно собой гордиться.

- Да, - Лёнька подтверждает, - умная, красивая, воспитанная, веселая. Ты мне подходила, и ты понравилась родителям. У нас ведь все бы получилось, Данька!

Он кривится и отступает от меня, запуская руки себе в волосы.

И у меня ощущения дежавю, сегодня это уже было.

- Мы бы стали отличной парой, поженились бы! Даже твои заскоки по началу… милые, ты ведь потом исправилась, стала нормальной и… твой институт! Зачем ты пошла в него, Дань?! Я даже подумать не мог, что ты захочешь связать жизнь с медициной. Мы же говорили с тобой об иностранных языках, филологическом. Ты могла пойти на романо-германские языки, как мама.

- Но что-то пошло не так, - я констатирую со смешком.

А Лёня неожиданно вскидывается, подскакивает, как ужаленный:

- Не так?! Все, Данька, все пошло не так! Ты, это ты разрушила все, что между нами было! И, знаешь, с тобой ни один нормальный парень только из-за твоей учебы встречаться не станет! Ты ж… ненормальной стала! Ты уверяла, что это просто образование, что тебе неинтересно, но, когда неинтересно, столько не учат. И до темноты не учатся! И говорят о чем-то помимо учебы. Мы же с тобой про что последние полгода говорила?! Как трепанацию черепа делать?! Когда тебя трупы резать допустят, если ты все зачеты сдашь?! И ходить… мы с тобой когда последний раз куда ходили, а?!

Он смотрит с вызовом, обвиняюще.

И последний раз мы с ним ходили в конце декабря, на концерт итальянского заезжего певца в филармонию.

Ходили с Мартой Петровной, и… больше не ходим.

Ибо за меня им было крайне стыдно.

Я уснула.

Бессонная неделя и ночь тоже, три пары с восьми утра, зачет по иммунологии и билетный контроль с устным собеседованием по биохимии. К семи вечера я уже не могла даже говорить, выглядела бледненькой и изнуренной, как обеспокоенно сказала Марта Петровна.

Посетовала.

И румянами пользоваться посоветовала, ибо изъяны надо скрывать, да и уставать леди не могут. Леди должны улыбаться и классическую музыку любить, а не засыпать, кладя голову на плечо незнакомца и вызывая праведный гнев его спутницы…

- Кем ты стала, Дань?! – Лёнька спрашивает с горечью. – Эти два года тебя изменили, ты перестала быть той, в кого я влюбился. У тебя нет на меня совсем времени, и твои манеры, взгляды, поведение, ты стала совсем другой…

Чужой.

Он не говорит, но слово осязаемо повисает между нами.

- У тебя появились новые друзья, от которых у меня волосы встают дыбом. Ты окружила себя людьми, с которым невозможно разговаривать. Среди них нет нормальных людей, с ними просто не о чем поговорить, они же… они… распущенные, невоспитанные, беспардонные, аморальные личности... И влияют на тебя они крайне дурно, ты становишься, как они… и извини, но да, такой я тебя любить не могу! Не мо-гу!!! Но кто в этом виноват?!

Всякая уважающая себя трагедия должна заканчиваться многоточием или риторическим вопросом, как однажды умно изрек Ромочка.

И в нашем случае звучит риторический вопрос.

На виноватых пальцем можно не указывать.

Лучше поаплодировать, и улыбнуться, ибо печалиться у меня почему-то не получается. Мне смешно и захлопать хочется, как в театре, но я сдерживаюсь и лишь стягиваю с пальца брильянтовую прелесть.

Циничный пердюмонокль, но с колечком мне расставаться гораздо трудней, чем с первой и, как казалось, вечной любовью.

- Твое, - улыбка все же вырывается, и кольцо я аккуратно опускаю в стакан, смотрю, как оно планирует на дно.

И стакан ставлю на стол, поднимаюсь и к двери иду, но около Лёньки, застывшим каменным изваянием посреди кабинета, останавливаюсь:

- Газетная статья – это всего лишь статья. Когда там писали правду, Лёнь?

Очередь на риторический вопрос моя, и ответа я не дожидаюсь.

Стены журнальной квартиры давят, душат, и я хочу уйти, сбежать как можно быстрей. Надо лишь забрать украшения из ванной, чтобы больше сюда никогда не возвращаться, косметику.

Щеки лихорадочно горят.

И холодная вода, вывернутая на максимум, их не остужает.

Леденит руки, сводит их судорогой, и холодные ладони я прикладываю к лицу.

Смотрю на свое отражение, и снова склоняюсь над раковиной, умываюсь, обжигаясь холодом, плещу, стискивая зубы… и звон телефон прорывается сквозь грохот воды.

Заставляет выпрямиться и ответить.

И звонит не ожидаемо Димка. На том конце женский голос, легкомысленный, знакомо-незнакомый, и шум музыки ему вторит:

- Дашка, привет!

- Привет…

- Эй, только не говори, что не узнала, - моя собеседница заразительно смеется, - мы с тобой такие приключения вдвоем пережили! Или уже забыла, как мы на первую пересдач по био очередь отстаивали и Ди впихивали в кабинет?!

- Софка? – я ахаю и смеюсь, потому что общаясь с Софой не смеяться нельзя.

- Она самая, - Софа подтверждает охотно, - богатой не буду.

- Еще бы, - я не менее охотно соглашаюсь, и настроение поднимается само.

Софка-София – столица родная, пел Вано.

Встречался с Софкой, и она – одна на миллион, неподражаемая и единственная, кто бросил Вано первой. С остальными красавицами Ванечка расставался и расстается всегда сам.

- Ты… ты чего звонишь? – я выдыхаю радостно и… растеряно.

Настораживаюсь, ибо с Софкой, как правило, мы общаемся только на многочисленных и разнообразных пересдачах.

И общаемся по учебе, мы не дружим и звонить в первом часу ночи мне у нее привычки нет.

- Слушай, мать, - Софка вздыхает, и в ее голосе появляется некое подобие серьезности и обеспокоенности, - мы в Зажигалке сегодня тусим, и я сейчас вашего Эль встретила. Он, что называется, в драбадан. И настроение у него… такое, уже сцепился с местными, и посматривают на него они не лучшим образом. Вы б забрали его, пока чего не случилось, а?

Софка просит и возмущенно жалуется:

- Я ему предлагала такси вызывать и вообще, но меня послали по далекой матери. Он явно уходить не собирается, сейчас очередной заказ делает, придурок. Я второму придурку вашему звонила, но у него абонент не абонент.

- Вано еще не прилетел, телефон отключен, - я отвечаю на автопилоте.

И пытаюсь сообразить.

Эль в Зажигалке, и эта фраза мне уже не нравится. Эль в гордом одиночестве надирается и задирается в сомнительном клубе с дурной репутацией и контингентом, который с завидным постоянством оказывается в ближайшей к заведению семерки с ножевыми на операционном столе в лучшем случае и в морге в худшем, и это предложение вызывает у меня ужас.

Что ты творишь, приудрок?!

- Номера остальных же я не знаю, поэтому прости пришлось звонить тебе, - извиняющийся голос Софы доносится из далека.

- Нет, спасибо, что позвонила, - я отвечаю непослушными губами.

Прощаюсь, и набираю Ромку.

Но он тоже не абонент, и после десятого гудка я вспоминаю, что еще с утра они с Милой уехали в деревню к Ба, прихватив Дэна и Варю.

Черт!

Димки в городе тоже уже нет, и… все, кому еще звонить я не знаю.

Список, кому можно трезвонить посреди ночи и озадачивать, у меня исчерпан. Если только… я вылетаю из ванны и в кабинет врываюсь без стука.

- Можешь со мной съездить в клуб и забрать Эля? - я тарабаню на одном дыхании, выдыхаю и прошу. – Пожалуйста, Лёнь…

Одной соваться в клуб небезопасно, ты же знаешь и не будь гадом.

Такси туда и обратно, я оплачу и Эльвина сама уговорю.

Я не могу его бросить, зная где он и в каком состоянии.

- Кого забрать, Даня? – Лёнька удивленно вскидывает брови, поддается ко мне.

- Эля, он в Зажигалке и у него проблемы, - я повторяю неуверенно.

И он может не отвечать, его ответ – в его глазах.

- Прости, - Лёня корчит печальную мину, разводит показательно руками, - но ему ничем помочь не могу. И, знаешь, что бы с ним не случилось, это будет… справедливо. Он давно нарывался, заслужил.

Смотрю внимательно, и второй раз за день Леонид Аркадьевич бьет наотмашь, не прикасаясь.

Талантливо.

- Да пошел ты… - выдыхаю злобно.

И дверью долблю.

Она отскакивает, и флегматичный голос Лёньки летит в спину слишком отчетливо:

- Ну и куда ты побежала, дура больная?!