Глава 31

Не далеко.

Лёнька догоняет меня во дворе, дергает на себя, и с разворота удар получается смазанным.

Несильным, но Лёня пошатывается и, зажимая рукой нос, сгибается пополам.

- Ты… ты… - он стонет.                           

А я трясу рукой, сжимаю пальцы и морщусь.

Бить тоже больно, но эта боль отрезвляет, заставляет выдохнуть:

- Извини.

- Нет, ну точно больная, - Лёнька выпрямляется и, запрокинув голову, хлюпает от смеха, - а я еще решил с тобой поехать, вдруг помощь… понадобится…

- Покажи, - я подхожу и его руки от носа отнимаю, - голову не запрокидывай, хуже будет.

- Сама калечишь, сама лечишь, - с непонятным удовольствием протягивает он.

- Ты идиот, - я печально вздыхаю и сухие салфетки в рюкзаке отыскиваю. – Трубочкой в ноздри, и будешь саблезубой кошкой.

- Вот скажи, почему в клубе надирается и ищет неприятности ваш Эльвин, а идиот все равно я?! – Лёнька, старательно скручивая и вставляя самодельные тампоны, обиженно бубнит.

Смотрит с претензией.

И я, разглядывая его, делюсь информацией:

- Такси ждет за воротами, я успела позвонить Женьке. Идиотом обозвала тебя она.

Добавила, как единственная культурная девочка в группе, что Лёня – редкостная козлятина. И прошипела разъяренной кошкой, что у меня хотя бы хватило мозгов ей позвонить.

Хватило.

Женевьева жила по пути к клубу, была в сети, и ехать в гордом одиночестве спасать лучшего друга Эльвина у меня не хватило смелости.

И маразма, как опять вставила Женька, когда я обрисовывала ситуацию и лифт с двадцать третьего на первый полз преступно медленно.

- Пра-а-авильно позвонила, Даха, - нежно промурлыкала она с кровожадностью матерого маньяка, – я давно хотела попрактиковаться ножечком по тупой скотинке.

То, что ножечком по Элю могут попрактиковаться и без нее, мы, кажется, подумали одновременно, но… промолчали, и Женька лишь бодро пообещала ждать через двадцать минут у своего дома.

И ждет.

Хмурится при виде Лёни и на меня, садясь рядом, смотрит вопросительно.

- Рыцари без страха и упрека еще мамонтами не вымерли, - я отвечаю неохотно.

А Лёнька с переднего сидения оборачивается, жалуется тоскливо, в поисках сочувствия:

- Она разбила мне нос.

- Давно надо было… - Женька равнодушно хмыкает, поддается вперед, рассматривает его с интересом ученного и сочувствовать не спешит.

Лишь цапает проворно за подбородок, который крутит в стороны, и спрашивает со строгой деловитостью:

- Перелом?

- Вряд ли, - я получаю эстетическое удовольствие от Ленькиной вытянутой физиономии и смех сдержать не получается. – С переломом воплей было б больше.

- Ну да, - Женя задумчиво соглашается.

- Нет, вы все же психи, на всю голову долбанутые, - Лёня возмущается и подбородок отвоевывает. – Вам клятва Гиппократа о чем-нибудь говорит вообще, эскулапы?!

- Ага, - мы соглашаемся хором, переглядываемся, и менторским тоном продолжаю я, - что мы ее, друг мой, во-первых, не знаем, а во-вторых, что российские врачи никогда ее не давали, поскольку до революции давалось «Факультетское обещание», после была «Присяга врача Советского союза», а сейчас глаголют «Клятву врача». И заруби себе это на носу, Леонида Аркадьевич.

Зарубает и отворачивается, неразборчиво ворча себе под нос про нашу ненормальность, а мы ненормально смеемся.

И первый серьезный вопрос от Женьки летит, пока Лёнька расплачивается с таксистом:

- Что у придурка случилось?

Она смотрит с тревогой, напряженно, и улыбки на ее лице больше нет.

- Не знаю, - я качаю головой и оглядываюсь.

Кривлюсь.

Спальный район, двор без фонарей, лавочка без спинки.

Грохот музыки слышен отчетливо, голоса людей сальтаторно, а неоновая вывеска выжигает фиолетовым цветом, моргает, и первая буква уже потухла.

А-жи-гал-ка.

Лучшего места Эль найти не мог.

- Ну мы идем? – Лёня подходит неслышно и интересуется недовольно.

Неуверенно.

И его нежелание спускаться в этот подвал я понимаю.

- Идем, - Женя соглашается.

Идет первой и пренебрежительно фыркает, когда Лёня ее обгоняет. Придерживает перед нами двери, и за вход платит он же.

- С пофигизмом здешних вышибал можно устраивать гладиаторские бои до первой… летальности, - уже в коридоре хмуро объявляет Женька и печать, смахивающую на изображение зажигалки слишком отдаленно, брезгливо трет, - всегда знала, что у Элечки со вкусом бе-да...

Любимое слово Врана она протягивает с его же замогильной интонацией, и меня невольно передергивает:

- Ты у Врана переучилась?

- Скорее недоучилась, - меланхолично отзывается она, - крыска на физкале у меня все же сдохла.

- У тебя комплекс отличницы, Женька, - я покровительственно хлопаю ее по плечу, - пять месяцев прошло, а ты не можешь забыть единственную неправильно решенную задачу.

- Мне, может, крыску жалко, - она огрызается и кивает на бар, что едва виднеется в противоположном конце зала, - нашего алкоголика и дебошира искать следует там.

- Да, если только доберемся, - слишком плотную толпу Лёня осматривает с искривленным от отвращения лицом и ужасом.

- Доберемся, - теперь по плечу я хлопаю уже его, снисходительно, - не знаете вы оба, что такое очереди и толпы на пересдачи в нашем вузе. За мной, слабаки!

Первой в толпу, активно работая локтями, вклиниваюсь я, пробираюсь и бубнеж, что завидовать хорошим оценкам с первого раза низко, оставляю за спиной.

Всматриваюсь в полумрак, что рябит и дробится от света прожекторов, лучей и лазеров, скольжу взглядом по сцене, на которой под фонотеку завывают «Грустный дэнс», по лицам слишком разных людей и натыкаюсь на синие глаза.

Арктические.

Знакомые.

И мерещащиеся, потому что я моргаю, и его уже нет.

Видение.

Да.

- Даха, ты чего? – Женька догоняет меня, подхватывает под локоть и взирает удивленно.

- Ничего.

- Выглядишь, будто приведение увидела, - она недоверчиво щурится.

- Увидела, - я соглашаюсь и рвусь вперед.

Найти Эля и убраться отсюда к чертовой матери.

И… и почему я чувствую себя виноватой за то, что не позвонила Лаврову в третьем часу ночи и не попросила помощи?!

Это ж… это идиотизм!

- Дашка! – Женевьева тормозит, дергает и подбородком на угол барной стойки кивает.

Скрюченная фигура.

Черная толстовка с оскаленным черепом, что светится мертвенно-зеленым, привлекает внимание. И капюшон надвинут низко, скрывает лицо, но неважно.

Это Эль.

Его толстовка и его, сцепленные в замок, смуглые руки с длинными нервными пальцами, коими он привычным жестом барабанит по столешнице.

- Нейрохирург недобитый, - Женя цедит зло, покачивается в его сторону и тут же тормозит, мотая головой. – Нет, Даха, давай ты. Меня он вряд ли послушает.

Она криво улыбается…

И, вспоминая «биохимией о фейс», она права.

Самое болезненное и мучительное общение с прекрасным и нужным предметом Элечке обеспечила Женевьева. Более детально Эль биохимию не изучал и учебник не читал. И получил восемьсот страничным талмудом, что был формата А4, по ухмыляющейся физиономии он в общем-то заслуженно.

Элечка упражнялся в остроумии, доставал Женьку, допытывая умеет ли она целоваться.

«Ты смотри, Женек, если что, ничего сложного, - Эль, сидя на столе, веселился в меру сил, умственных способностей и испорченности, которая весной стала еще более испорченной, - язык в рот засовываешь и начинаешь пересчет. Маляры, премоляры, клыки, резцы… ну чего куксишься? Давай на практике покажу? Иди сюда!»

Он склонился, вытянув губы трубочкой, и с учебником биохимией к концу учебного года-таки познакомился.

Узнал, как он выглядит, и на зеленый цвет еще неделю смотреть спокойно не мог, зато о том, что биохимия – предмет тяжелый, Эльвин теперь говорит с полным трагическим правом. И сколотый верхний резец ощупывает с болезненной гримасой.

Пересчет зубов все же пришлось проводить, но в гордом одиночестве, без удовольствия и в кабинете стоматолога.

Поэтому да, уговаривать Эля лучше мне.

Без Женьки и без Лёньки, которого она придерживает, встает на носочки и кричит что-то в ухо, объясняя.

Я же пробираюсь к Эльвину, подтягиваю стул и забираюсь рядом. И очередной бокал с чёрт-те чем, протянутый любезным барменом, перехватываю:

- Ему хватит.

- Да бл… - Эль дергается, поворачивает голову, и осоловелые глаза моргают, округляются недоверчиво, и он осекается. – Даха?!

- И я тебя рада видеть, - я хмыкаю и стоящий у его руки пустой стакан подхватываю, принюхиваюсь. - Ром?

- Ну не напиток же истинных джентльменов, - он пренебрежительно кривится, пытается приподняться, но в сторону ведет знатно.

И не сверзиться с барного табурета его максимум.

- Эль, пойдем отсюда, - я перехватываю его руку, коей он в который раз собирается подозвать бармена.

Сколько он успел уже выпить сегодня?

- Куда пойдем, Даха? – голову в мою сторону он все же поворачивает.

Черные глаза впиваются почти ощутимо, смотрят.

И ответ: «дом» застревает в горле.

Не домой.

Там его отец, и про их отношения он никогда не говорил и не говорит, но… молчание тоже рассказывает о многом.

- Ко мне, - я предлагаю осторожно, - поехали ко мне домой.

Эльвин моргает, уставляется тупо на свои руки и пустой стакан в них. И головой качает, отрицательно, медленно, подбирает с трудом слова:

- Не, не хочу. В приличный дом места заказаны. Давай лучше тут посидим, а?

Его голова поднимается тоже медленно, и в глазах застывшая просьба:

- Ты посидишь со мной, Даха?

Посижу.

Минуту или две.

Чтобы уговорить, упросить.

Быстро, ибо компания справа от нас, в зоне столов, мне не нравится.

Они смотрят… слишком смотрят, и от их взглядов по хребту скользит мороз. И не замечать их внимание сложно.

 - А ты мне тогда расскажешь, что случилось? – я спрашиваю, прошу и умоляю одновременно, оглядываюсь на напряженных Лёньку с Женей и едва заметно качаю головой.

Нет.

Я сама.

Смогу.

- Случилось, - Эль повторяет неожиданно четко, задумчиво, берет все же очередной поданный бокал и глаза на меня поднимает, - а, знаешь, Даха, вы все оказались правы. Всё, и даже не месяц. Я дурак. Только скажи мне почему у кого-то вся жизнь, как дорога, насранная единорогами, радужная и с замками воздушными, а кому-то одно сплошное настоящее говно? И ты с этой лопатой разгребаешь, разгребаешь, а небесная канцелярия тебе только подкидывает еще пару вагонов. Типа по принципу разгреб это, разгребешь и новое? Как, Дашка?!

- Не знаю, - я пожимаю плечами.

И уравнение в голове имеет больше двух неизвестных, но, ведя пальцем по краю его пустого стакана, уравнение я решаю.

- Горохова умерла?

- Умерла, - Эльвин в своей пламенной речи спотыкается и подтверждает, - умерла сегодня, утром, а мать вечером. Сегодня, но год назад. Вот такой пердюмоноколь, Даха. Выпей со мной…

Он протягивает свой стакан, и не взять я не могу.

Выпиваю залпом под его взглядом, которым после он обводит помещение и заключает:

- Меня тошнит от несправедливости этой жизни, от ее полной алогичности. Ты вот понимаешь законы нашей небесной канцелярии, по которым она определяет кому жить, а кому нет?

Нет.

Никогда не понимала почему здоровый новорожденный умирает, а вскрытие ничего не показывает, и почему безнадежный больной продолжает жить вопреки всему.

И вряд ли когда пойму, просто…

- Небеса не знают любимчиков, Эль…

- Не знают, - он соглашается с ожесточением, вытаскивает из куртки мятые купюры, что зло хлопаются на стойку, сползает с табурета.

Шатается.

И переглядывание трех бугаев из теплой компании справа я замечаю краем глаза.

Вот же черт.

Я беспомощно оглядываюсь на Лёньку, подставляю Элю плечо, чувствуя себя сестрой милосердия. И под восьмидесяти тремя килограммами живого веса – я помню с физиологии – меня саму шатает.

- Эль, ты садишься на диету, - я охаю, - а я еще думала, Вано у нас кабан.

- На хрен диету, - он ругается, и только от одного спиртового амбре можно уже опьянеть.

Где мой противогаз?

- Знаешь, Элечка, хочу тебя поздравить: с металкогольными психозами ты, судя по всему, познакомишься не на пятом курсе, а гораздо раньше, - я пыхчу и подоспевшему Лёньке место костыля и опоры уступаю.

Выпрямляюсь с трудом и Женьку, вьющуюся рядом, придерживаю, указываю на поднявшихся бугаев:

- Смотри, Софка была, кажется, права. Надо валить как можно быстрее.

- Я Лёне уже сказала, - она торопливо соглашается и выдыхает яростно. – Кретин, что б его…

- Утром скажешь, можешь даже лекцию забахать о вреде алкоголя, - я утягиваю ее вслед за парнями.

- Таким придуркам, как он, это не поможет, - Женька шипит и оглядывается нервно, - Дашка, они за нами идут. Людей, как корабль воду, разрезают.

- Какое сравнение, - я иронизирую не менее нервно.

И Лёнька, как положено любителям ЗОЖ, в спортзал ходил, тягал умеренные тяжести, но пьяное тело тащить ему сложно.

Эль сам мешает, замедляет. Тормозят вечно танцующие и веселые, что норовят утянуть в самую толпу, закружить.

- Мы не успеем, - мы с Женькой выдыхаем в унисон.

- Успеем, - Лёнька цедит через плечо непривычно жестко, утирает пот со лба, - нам надо протянуть пятнадцать минут, потом приедут отцовские архаровцы. Я позвонил.

- Эль, помоги нам, - Женевьева, в который раз оглянувшись, решительно отвешивает ему пощечину, - соберись, собака ты этакая!

- Зачем? – он глядит равнодушно.

И добавить оплеуху для симметрии хочется, но вибрация в кармане отвлекает.

Кто звонит в три ночи?

- Затем, чтобы тебе вписать по полной хотят, - Женька, тянет его за вторую руку, помогает Лёньке, ибо толпа уменьшилась и втроем в ряд стало возможно.

- Да? – я же выуживаю телефон, отвечаю, не глядя, и между людьми скольжу следом ужом.

- Лагиза, скажи, что это не тебя я видел сейчас у барной стойки в «Зажигалке», - Лавров говорит без приветствий, напряжённо.

И сказать ему очень хочется, но, когда я ему говорила, как он хочет?

- У барной стойки в «Зажигалке» ты видел меня, - я ему говорю.

Как всегда, не то, что он хочет.

И, как не всегда, на ты.

Ром, усталость, адреналин.

Выбрать причину моего панибратства он может сам.

- И где ты сейчас, радость моя? – Кирилл Александрович интересуется с тихим бешенством, сдерживаемой яростью, от которой становится жутко.

На миг.

Меня толкают, матерят, и отвечаю Лаврову я в тон:

- К выходу пробираемся.

- Ваши друзья двухметровые тоже, - меня злобно обнадеживают и радуют. – Чем вы им так насолили, Штерн?

- Не мы, а…

- В коридоре сворачиваете направо, - он перебивает, - до выхода не успеете. Там туалет, закройтесь. И молись, Дарья Владимировна, чтобы вас первыми нашли они, а не я.

- Ибо смерть моя будет менее мучительная…

Его недосказанные слова я договариваю в замолчавший телефон, догоняю Лёньку с Женей, и в коридор мы сворачиваем.

Находим туалет.

Мужской, и единственного посетителя, не давая даже застегнуть штанов, Леонид Аркадьевич выставляет взашей и воплей гневных не слушая. Закрывает дверь, а Эльвин распахивает одну из кабинок и над унитазом склоняется.

- Инстинкт самосохранения требует трезветь, да, Элечка? - Женька давится истеричным смешком.

И не смешно, но мы смеемся.

Приваливаемся к стене, и семь минут, которые оглашает Лёнька, нам не продержаться: шпингалет хлипкий, а дверь смахивает на фанерную.

- Они б еще шторку повесили, - Женя пинает с досады кафельную стену и по клозету расхаживает, мечется, - ни окон, ни… дверей толком. Интересно, тут вентиляционная труба хотя бы есть?

- Мне более интересно, чем нам твой Кирилл поможет, - Лёня разглядывает меня, и его слова звучат обвинением.

Ревностью.

- Ой, ты с ней отношения сейчас собрался выяснять? – Женька спотыкается и руками раздраженно всплескивает.

- Кто он вообще такой, Данька? – Лёня ее игнорирует.

И от ответа меня спасает сотрясание двери, заставляет вздрогнуть на пару с Женькой.

- Слушайте, а если мы им Элечку отдадим, они нас не тронут? – она пятится к дальней стене, вопрошает с надеждой.

- Не тронут, - я обнадеживаю ее с оптимизмом, - проведут учет ребрам и зубам и отпустят с селезенкой, по печени благословив.

- Данька, я говорил, что с юмором у тебя не очень? – Лёня косится мрачно и куртку стягивает, закатывает рукава рубашки и страдальчески морщится. – Я только сегодня надел эту рубашку. Мамин подарок, между прочим. Знаешь, Данька, почему мы с тобой расстались?

- А вы расстались? – Женька вопрошает с живым интересом.

И с неменьшим интересом рассматривает дыру в двери, что остается от чьего-то ботинка. Прогибается под чередой ударов.

- Да, ты не вынес мой характер.

- Какие, Элечка, друзья у тебя… с энтузиазмом, так рвутся тебя увидеть, - Женевьева мурлычет протяжно, и на Эльвина, что обнимается с унитазом, оглядывается, спрашивает ласково. - Что ты им сделал, придурок?

Ответ Эля звучит крайне неразборчиво, оставляет нас дальше томится в догадках о причинах столь бурного желания бугаев пообщаться ближе. Ожидать падение жалкой пародии Измаила в лице двери, что уже теряет щепки, стонет протяжно и дугой прогибается.

- Прости, забыл упомянуть, что с тобой еще встречаться крайне небезопасно для здоровья и жизни, - Лёнька через плечо кидает не менее ядовитую, чем мою, улыбку и куртку. – И сделай милость, мимикрируй, как ты любишь говорить, под кафель.

Мимикрирую в обнимку с Женей и успеваю досчитать до пяти, когда дверь слетает с петель, падает в облаке пыли и известки… и истошный визг заполняет помещение.

Еще крики, отборный мат и чей-то стон.

Грохот.

И ощущение нереальности происходящего захлестывает, требует зажмуриться, потому что Эля приподнимают за волосы, дергают так, что он отлетает к противоположной стене, по которой сползти ему не дают. Удерживают и под дых заезжают коленом.

Лёнька пятится, отвлекая на себя одного, утирает изодранным рукавом новой рубашки бегущую из носа кровь, смотрит сосредоточенно, предугадывая и отклоняясь.

- Дашка, если мы выберемся, - Женька отстукивает зубами, поднимает голову, и я успеваю как в замедленной съемке заметить, что волосы у нее почему-то белые, как в муке. – Я Эльвина, правда, на препараты сама приготовлю.

- Я помогу, - заверяю ее судорожно.

Пропускаю удар сердца при виде Кирилла.

Ловлю на миг его взгляд, в коем смешивается облегчение и злость, и вижу, как он перехватывает летящий кулак, выкручивает слишком быстро и незаметно руку бугая, впечатывает его головой в дверь кабинки.

Вырубает.

Минус один, и третий, занятый добиванием Эля, отвлекается.

Сверкает стальная бабочка ножа.

Бугай замахивается, делает выпад, кружит с безумной улыбкой, не отводя горящего взгляда от Лаврова, и Кирилл уворачивается.

Опережает, уходя от острия.

Выбивает смазанным, стремительным движением нож, сцепляется с «лучшим другом» Эля. Они врезаются в стену рядом с нами, и визг получается сдержать, лишь прикусив губу до крови. Отшатнутся, скользя по холодному кафелю.

Заметить «мальчиков» Аркадия Петровича, что отстраняют Лёньку, закрывают и отправляют в нокаут с одного удара его соперника…

А Кирилл Александрович бьет, разбивая лицо последнего бугая об колено, без правил, жестоко и сосредоточенно. Отталкивает оседающего противника в сторону Лёньки и к нам с Женькой разворачивается.

Приближается тяжело дыша.  

И исчезнуть мне хочется больше, чем даже пару минут назад. Бугаи пугают не так, как взгляд Лаврова. Они не так опасны, как он. И они не встряхивают зло, спрашивая отрывисто и не обращая внимание на текущую из рассеченной брови кровь: 

- Жива?

- Д-да, - зубами отстукивает не только Женька.

У меня получается не хуже.

- Ненадолго, лагиза, - Кирилл Александрович обещает, усмехается нехорошо.

Тянет наверх.

Волочит, не церемонясь.

И тишина предрассветного часа бьет по ушам.

Слишком тихо, странно спокойно, и на востоке небо уже бледно розовое, с разводами над крышами домов.

Багряными.

Как кровь на обрывках Лёнькиной рубашки.

Он стоит у распахнутого черного внедорожника, утирает рукавом кровь из носа, что за сегодняшнею ночь разбит окончательно, криво усмехается и мотает головой.

Разговаривает.

И Виктора, его собеседника, я узнаю сразу, пускай начальника службы безопасности Аркадия Петровича я и видела от силы пару раз за все года.

Он был незаметен.

Тощ.

И с безопасностью в одном предложении у меня никак никогда не увязывался. До сегодняшнего дня и нокаута с одного удара двухметровой горы мышц.

- Данька! – Лёнька замечает меня первым.

- Ты как?

Из захвата Кирилла Александровича я все же выкручиваюсь. Подхожу, а Лёня усмехается разбитыми губами, скользит взглядом по мне и сверлит Лаврова за моей спиной. Плюхается на заднее сидение:

 - Жить буду.

Виктор поворачивается, сторонится, пропуская меня, хмурится, и под его недобрым взглядом я тушуюсь, обнимаю себя руками.

- Дарья Владимировна, - он обращается с привычной каменной вежливостью, кивает чуть заметно в знак приветствия, и обращается к Лёньке с невозмутимостью удава, - Леонид Аркадьевич, Аркадий Петрович уже в курсе случившегося… инцидента. Он ждет вас у себя. Вас и Дарью Владимировну.

- Она не поедет, - Кирилл и Лёнька говорят хором.

Не смотрят старательно друг на друга, и безразличный взгляд Лаврова у меня, оглянувшись, поймать не получается. Он смотрит исключительно на Виктора, и произносит равнодушно, со скукой, но в тоже время непреклонно:

- Дарья Владимировна поедет со мной.

Точка.

Расслабленная с виду поза Кирилла Александровича никого не обманывает. К Аркадию Петровичу я поеду только через его труп. Если будет с кем ехать.

- Вить, она поедет с ним, - Лёнька, бросив острый взгляд и на миг усмехнувшись, слова Лаврова подтверждает, распоряжается холодно и высокомерно, - и остальные двое тоже.

- Но Аркадий Петрович…

Начальник безопасности хмурится еще больше.

Мрачнеет.

- К Аркадию Петровичу поеду только я, - Леонид Аркадьевич, достойный сын своего отца, встает неловко и приглушенный стон сквозь стиснутые зубы слышу лишь я.

Он же хромая подходит к Виктору, хлопает его по плечу и предлагает задушевно:

- Поехали домой, Вить.