Глава 32

Лёнька уезжает.

Скрываются за поворотом, полыхая алыми фарами, два близнецовых внедорожника, и на пустынной стоянке я остаюсь наедине с Лавровым.

Он стоит за спиной, и тяжелый взгляд слишком явственно ощущается затылком, прожигает насквозь и повернуться невозможно.

Заговорить.

Сказать, спросить, извиниться, сделать хоть что-то.

Напряжение, безмерно материальное, сковывает, связывает по рукам и ногам, и звук хлопающей двери машины бьет по нервам.

- Ребят, я, конечно, понимаю, что встречать рассвет вдвоем очешуенно, но может сначала поможете сирым и убогим, - знакомый голос знакомо весело раздается позади.

И в Зажигалке Кирилл Александрович, оказывается, что-то забыл в компании Степана Германовича. И к другу Лаврова, старательно не глядя на самого Лаврова, повернуться гораздо легче.

Проще поздороваться.

- Утро доброе, отличница, - он широко улыбается, и пачкой сигарет, выуживая одну, о ладонь стучит, - или еще ночь?

Вопрошает он у Лаврова, но ответа не дожидается, и философски пожимает плечам, хлопает своего друга и предлагает серьезно:

- Кирюха, а давай ты свою отличницу убьешь позже? Мне парень не нравится, осмотреть б его по-хорошему. Знатно отделали, - Степан Германович морщится.

И мир возвращается в движение, заставляет опомниться.

Устыдиться.

- К вам или нам? – Кирилл Александрович интересуется сухо.

Не смотрит больше на меня.

- К нам ближе, - Степан Германович хмыкает, выдыхает облако дыма и на миг довольно жмурится, подставляя лицо едва поднявшемуся над горизонтом солнцу. – Нет, какая все же красота, а! Тишина, спокойствие, птички поют.

- Ты соловьем разливаешься… - Лавров недовольно скрипит.

И к припаркованной под липами машине устремляется первым.

- Разливаюсь, друг мой, – Степан Германович покорно соглашается, и от задней двери меня мимоходом оттесняет, оглядывается со странным выражением лица на вывеску клуба. – Такое заведение посетили, а ты ворчал, что Черный лис места поприличней выбрать не мог. Вот где, если бы не тут, ты б еще так развлекся?

- Стива… - Кирилл Александрович тормозит, застывает, так и не сев, и на Стиву смотрит поверх крыши.

Предупреждает, и их молчаливый короткий диалог заставляет перевести взгляд с одного на другого, вглядеться в каменное лицо Лаврова, в заигравшие на скулах желваки, в холодные синие глаза, что неожиданно в упор смотрят на меня.

- В машину садись, Дарья Владимировна.

Он приказывает, и я моргаю, опоминаясь, открываю послушно дверцу.

Сажусь рядом, и назад оглядываюсь, встречаюсь взглядом с бледной и взволнованной Женькой, что пытается улыбнуться подрагивающими губами:

- Ты пропустила, как новообретенных друзей Элечки галантно предложили подвезти в неизвестное направление вежливые охранники твоего Лёньчика.

- Как появившийся из ниоткуда администратор ужасался произошедшему, вы тоже пропустили, - Стива добавляет задумчиво, проверяет деловито пульс пристроенному посередине Элю, и выдает кривоватую улыбку. – Кажется, дни этого милого заведения сочтены.

- Давно пора, притон, а не клуб, - Кирилл Александрович цедит сквозь зубы, бросает взгляд в зеркало заднего вида. – Как он?

- Жить будет, но мучительно больно и, глядя на тебя, подозреваю, что недолго, - Степан Германович заверяет с оптимизмом.

Лавров не возражает, и мы с Женькой тревожно переглядываемся.

И голос несмело подает она:

- Кирилл Александрович, Эльвин ни в чем не виноват...

- И сюда он нас не звал, мы поехали сами, - я шепчу едва слышно, смотрю в окно.

И инстинкта самосохранения не имею, ибо, судя по искрометному взгляду в мою сторону, мне следует рот вообще не открывать.

Молчать, раскаиваться и придумывать оправдательную, а заодно, и предсмертную речь.

- Нет, Кирюха, ты посмотри какие они у тебя, а? – Степан Германович восторгается, одобрительно прищёлкивает языком, и звучит это его одобрение совсем неодобрительно. – Сами приехали, сами… вляпались. Молодцы!

- Отличники, Стива, - Лавров хмыкает.

- Да ну, - Стива удивляется наигранно, указывает на Эля, - и этот тоже?!

- А этот, Стива, - Кирилл Александрович отвечает задушевно, с насмешкой, за которой ярость скользит чрезмерно отчетливо, - самый главный отличник. Отличается и отличается. С Дарьей Владимировной на пару. Да, Дарья Владимировна?

Вопрос звучит с издевкой, и голову в плечи я невольно втягиваю.

И желтому зданию второй городской радуюсь, как никогда в жизни, выскальзываю из машины первой.

Нажимаю под руководством Степана Германовича на звонок у железных дверей.

- Лизавета Семеновна, а мы к вам! – он обольстительно улыбается сухопарой старушке, что отодвигает с лязгом засов, распахивает перед нами двери, и на нас взирает с удивлением.

Пятится:

- Степан Германович?

- Вы уж нас простите, что мы в столь поздний час, - он пыхтит.

И Эля, повисшего безмолвным и полубессознательным кулем между ним и Кириллом Александровичем, в тамбур приемника они затаскивают.

- У нас внеплановые учения в раненных бойцов, - Стива оглядывается по сторонам, перепоручает Эля Кириллу Александровичу. – Народу много?

- Нет, два под наблюдением, а Илья Петрович на втором этаже, - Лизавета Семеновна поджимает губы, кутается в накинутый поверх костюма платок, и за нами следом семенит.

Мы же идем за Степаном Германовичем, что уверенно шагает вперед, преображается с каждым шагом и в кабинеты по пути заглядывает.

- Лизавета Семеновна, Флюра же сегодня в ночь? Где она?

Он даже не спрашивает – требует.

Сосредоточенно.

И узнать в нем человека, что еще недавно говорил: «очешуенно», веселился и зло иронизировал вместе с Лавровым, нельзя.

- Так сегодня, - Лизавет Семеновна охотно подтверждает, и недоумение в ее голосе противостоит любопытству, - на третьем. Позвать?

- Да, - Степан Германович коротко соглашается, рубит слова, – мы в пятой смотровой, пусть спустится как можно скорей.

- Конечно-конечно, - она суетится, кивает выбеленными сединой кудряшками.

А Степан Германович распахивает белоснежную дверь с зеленой табличкой, пропускает Лаврова с Эльвином и… нам с Женькой путь преграждает.

- Вы ждете здесь, - он смотрит строго, холодно в духе Лаврова, - и, отличница, постарайтесь ни во что не вляпаться.

Не вляпаться в первую очередь следует в дверь, которая оказывается захлопнутой около носа. И назад я покачиваюсь невольно, оглядываюсь в поисках поддержки и ответов на Женьку.

- И как это называется?

- Дискриминация, - она недовольно буркает, сверлит дверь почти обиженным взглядом. – Вот чего они? Можно подумать мы б увидели что-то новое!

- Не увидели б, - я согласно хмыкаю. – Элечку мы не только видели, но и облапать кучу раз уже успели.

- Угу, - Женя фыркает и к единственной кушетки устремляет сначала свой взор, а потом и ноги, - ты главное Кириллу Александровичу именно так и передай. Он оценит. И Эльвина в землю точно вкатает.

- Не вкатает, - я возражаю, но без особой уверенности.

Устраиваюсь рядом, приваливаясь затылком к стене, и ноги блаженно вытягиваю.

- Надеюсь, это моя привилегия, - Женька же ворчит, поворачивает голову, смотрит.

И, приоткрывая глаза, которые настойчиво и самостоятельно слипаются, я недовольно вопрошаю:

- Что?

- Ты и Красавчик… - Женька мнется, - и ты с Лёньчиком рассталась.

Звучит почти претензией, обвинением, под которым я начинаю невольно ерзать, сопеть и сердито бухтеть:

- С Лёнькой мы расстались из-за характеров, мы оказались совсем не конгруэнтны.

- Ага, а с Лавровым конгруэнтны, как тазобедренный сустав.

- Да, - я соглашаюсь прежде, чем до меня доходит смысл ее слов.

И врезаю локтем под ребра, когда доходит:

- Нет, мы совсем… Женька!..

- Чего? – она смеется.

Вызывает невольную улыбку в ответ, потому что тазобедренный сустав – конгруэнтен и потому что в качестве комплимента эта фраза не канает.

Вано проверил на своей очередной единственной красавице и после бухтел неделю, потирая щеку, что девушки пошли не образованными.

И обидчивыми.

И признаний искренних не понимающими, юмора в общем-то тоже.

- Ничего, - я огрызаюсь и двигаю ее, чтобы пристроить голову на ее колени, забраться на кушетку, поджав ноги, - я сплю, ты работаешь подушкой.

Работать подушкой Женька против, но я, не слушая приглушенно-возмущенных возражений, устраиваюсь удобней и ей приходится смириться, отвесить невесомый подзатыльник, когда, уже проваливаясь в сон, я предлагаю ей спеть колыбельную.

И будит она меня осторожно, шёпотом:

- Даха, вставай, уже все.

Эля осмотрели.

Выставили сотрясение мозга, наложили тугую повязку на ребра, что оказались сломаны, и до вечера оставили в палате, под наблюдением.

Для перестраховки, как говорит Степан Германович.

Сцеживает зевок в кулак, и глаза уставшие, красные пальцами трет.

- Все, отличница, можете домой езжать, - но говорит все так же весело, с уколом насмешки, - разбираться.

Растягивает последнее слово, косясь на Кирилла Александровича.

И домой я резко перестаю хотеть, загораюсь нестерпимым желанием остаться с Эльвином и даже желание это изъявить готова, но Женька меня опережает:

- А можно с ним? К нему?

- Тебе можно, но только ты, - Степан Германович благодушно соглашается, предупреждает со строгостью, что смазывается заразительным зевком, и на часы смотрит, - и я тоже, пожалуй, останусь здесь. Пойду спать в ординаторскую, три часа до начала смены у меня еще есть. И, Кир, не забывай, Анька с сусликами с утра в планетарий собрались, поэтому можете не торопиться.

Выходит… неоднозначно.

Или я совсем испорченная.

Да, но на Лаврова посмотреть не получается.

Получается на Женьку, что предательница и что решительно объявляет, что останется с Эльвином до вечера. Право вынести ему мозг с первых минут бодрствования у Женевьевы священное и отдавать его она никому не готова.

Да и в отличие от меня она не дежурила, спала прошлую ночь, поэтому и сестрой милосердия сидеть не мне.

Мне же следует поехать домой.

И гробовое молчание Кирилла Александровича до моей квартиры я разбавляю радио, подпеваю 5sta family с их многоэтажками, и косых взглядов не замечаю.

Игнорирую сжатые челюсти.

И молчу, когда он выходит следом, переливается трелью сигнализация за спиной, и подъездную дверь, пропуская меня, Лавров придерживает.

Не спешит.

Дает фору в пару ступеней, но своеобразные салочки все равно мной заведомо проиграны.

Он догонит, поймает, не отпустит.

Придушит, потому что мы никто и ничего не должны, но позвонить ему я должна была, рассказать, а он должен был помочь.

Пятый этаж, шестой…

Ни к чему ускоряться, Даша, но сердце рвется, оглушает, подгоняет.

Открыть двери, и руки предательски трясутся.

Тормозят.

Ключи бросаются на тумбочку, а я разворачиваюсь, отступаю вглубь коридора.

- Я не обязана была звонить.

- Не обязана, - он подтверждает.

И дверь захлопывает оглушительно.

Надвигается.

- Ты мне никто, чтобы я отчитывалась!

- Никто.

- Ты… ты играешь со мной…

- Играю, - очередное соглашение, что выводит из себя, выдыхается мне в губы, - и люблю.

И целует.

Или наказывает, потому что слишком остро, почти болезненно.

На грани.

И мало, поэтому жадно, глубоко, требовательно, и все равно мало.

До стона и поспешно сдернутой футболки, удара о стену и закинутых на талию ног. До криков и укусов, что сразу зализываются, зацеловываются и сводят с ума.

До сумасшествия, которое поглощает окончательно и раскалывает на мириады…