Глава 33

Черные линии причудливо изогнуты, переплетаются.

Увлекают.

И я веду по ним пальцем, повторяю колдовской узор, чувствуя, как тяжелая и горячая ладонь вздрагивает, напрягается и на миг застывает, переставая дразнить, спускать накинутое кое-как одеяло все ниже.

- Дашка… - Кирилл выдыхает севшим голосом.

А я смотрю на него из-под полуопущенных ресниц, склоняю на бок голову, продолжаю… и кожа под пальцами неровная, солоноватая на вкус.

- Откуда? – я, оставляя под прерывистый вздох очередной поцелуй, приподнимаю голову от его груди.

Тянусь выше и сведенные к переносице брови разглаживаю.

- Не хмурься.

И ответь.

Я все равно узнаю, мне теперь надо это знать.

-Кот-д'Ивуар, - Кирилл отвечает нехотя, медленно.

И пальцы по внутренней стороне бедра скользят тоже медленно, выводят известные им одним узоры, обещают, напоминают.

Отвлекают.

Сворачивает все внутри в один тугой узел желания, и я выгибаюсь, впиваюсь пальцами в плечи, на которых и так слишком много моих отметин.

Кусаю.

- Так нечестно!

- Думаешь? – он довольно смеется, и брови приподнимает вопросительно-озадаченно.

Размышляет всем видом.

- Кирилл… - теперь хмурюсь я.

Требую, и он сдается.

Приподнимается на локте, рыская взглядом по моей комнате, что напоминает наглядную картину последствий урагана.

Или цунами.

Всех стихийных бедствий в мире вместе взятых.

И как объяснить маме рухнувшую этажерку с уже перебитыми статуэтками и вазой придется придумывать.

- Сигареты в джинсах, - он вспоминает.

А джинсы остались в коридоре, добраться до спальни было все же крайне… трудно.

Долго.

И разрушительно.

- Ты за ними не пойдешь, - я предсказываю или прошу.

Не знаю.

Знаю, что пойду за ним.

Остаться даже на минуты одной мне сейчас невозможно.

- Не пойду, - Кирилл соглашается, садится.

И меня в одеяло заворачивает, устраивает на своих коленях и поясняет с понимающим смешком:

- Ты сама хочешь поговорить.

А без одеяла говорить мы будем на совсем другом языке.

Знаю.

- Хочу, - соглашаться моя очередь, и я снова вывожу непонятный рисунок на его груди, который добирается до плеча, переползает на лопатку.

- Мы работали не в столице. Хуан-Уньен, - он говорит задумчиво, и незнакомое название в его исполнении завораживает, рисует в воображении далекий пыльный и жаркий город, - запад страны. Войска правительства, повстанцы… город гулял из рук в руки. Больницу, единственную в округе, старались не трогать, но зацепило…

Оставило шрамы.

А на операционном столе тогда лежал сын вождя одного из местных племен. Его спасли, а вождь спас Кирилла.

Чудодейственных мазей не существуют, но в Африке они есть.

Заговорены кровью предков, пронзительными ударами барабанов, ритмами безумных танцев, что спасают от всех болезней, закрывают от злых духов.

И позже колдовской узор нанес сам вождь, а племя танцевало, пело, призывало своих богов. И, наверное, они откликнулись, вложили в угольно-черные линии магию.

Необъяснимое притяжение, что заставляет меня касаться вновь и вновь, повторять подушечками пальцев, губами, языком…

Спускаться ниже, забывая о всех вопросах.

Потом.

Сейчас у меня одна лишь просьба, неуверенная.

Смущенная.

Пусть и смущаться я разучилась давно, но под потемневшими синими глазами, что смотрят жадно и откровенно, смущение воскресает, заливает щеки жаром.

- Помоги…

Потому что в теории это одно, а на практике – мне сегодня доказали – у меня была очень скучная личная жизнь.

Серая, как подаренное несостоявшейся свекровью платье.

Пра-а-авильная.

Без изысков.

И изыски, раскрашивая жизнь буйством красок, мне показывают только сейчас, демонстрируют наглядно, учат… и ловят крик, что невозможно удержать.

- Лагиза…

Под требовательными губами кожа плавится, и думать не получается. Его прикосновения не оставляют больше мыслей, связанных слов… и за окном темный вечер, когда я добираюсь до кухни.

Спотыкаюсь в коридоре о его футболку.

Подхватываю и, помедлив, надеваю.

Лёнька терпеть не мог, когда я брала его вещи, это было пошло, а Кирилл?..

Он поворачивается от окна, тушит сигарету, прищуривается. Не подходит, смотрит, словно касается, и… возмущений не будет.

Без нотаций, и переодеваться меня не отправят.

Скорее только разденут…

- Разбудил?

- Сама, - я нервно выдыхаю и за стол скольжу, - я есть хочу.

Или уже нет.

Под следящим взглядом голод появляется совсем другой, но… кофе и неровные огромные пласты колбасы на уже подсохшем хлебе.

Пельмени.

На это раз с черносливом, поскольку Кирилл доставал наугад, варил, напевая что-то кошмарное, но смешное, а я руководила, хохотала, рассматривала его, изучала перекатывающиеся под кожей мышцы, узкую талию, и джинсы он натянул зря.

Или нет, так тоже соблазнительно.

Будоражит.

И пельменями меня кормят с вилки, затаскивают к себе на колени, и, дуя на очередной поднесенный пельмень, я решаюсь спросить:

- Кто такой Черный лис?

И для чего с ним надо было встречаться в Зажигалке?

- Дашка… - Кирилл вздыхает, перестает улыбаться, опускает вилку.

И левая рука, что пробралась под футболку, устроилась на моей груди, замирает.

- Кирилл, - я отзываюсь в ответ, и улыбка тоже сходит на нет, - расскажи…

- Он… журналист, - рассказывает.

Через силу, скупо и за пачкой сигарет тянется, бубнит, щелкая зажигалкой, нелицеприятную и емкую характеристику.

- Из тех, что стервятники. Ищет сенсации, - зажигалкой Кирилл трясет остервенело, и в голосе слышится ожесточённость, - а дела врачей всегда можно раскрутить на сенсацию. Дашка…

Он просит.

- Извини, - я целую его в уголок искривленных губ, обнимаю за шею, крепко, изо всех сил, прижимаюсь на сколько возможно, потому что только так получается признаться шепотом, - мне просто очень страшно.

Иррационально.

Я не могу объяснить откуда приходит эта безотчетная тревога, от которой в испуге ускоряется сердце, стучит в висках, холодеют руки, и я еще больше вжимаюсь в Кирилла.

Он горячий, мой, и его запах, смешанный с запахом сигарет, успокаивает, дает снова задышать.

- Ты чего, лагиза? – он спрашивает мягко, заглядывает в глаза и прядь волос от лица убирает, заправляет осторожно за ухо. – Все уже хорошо.

Хорошо.

Руки, надежные, гладят по спине, обнимают, держат, крепко-крепко, и я знаю без слов и обещаний, что удержат всегда и в любой ситуации.

Он не отпустит.

И к его губам я тянусь сама.

Успокоиться окончательно, убедиться, поверить… и телефон звонит невовремя.

Раздражает, потому что успокоение все равно ведет к страсти и стянутой футболке…

- Да чтоб их всех… - Кирилл ругается, отстраняется.

Встает, не отпуская меня, и я со смехом повисаю на нем мартышкой, обвиваю руками и ногами. Прикусываю за мочку уха, пока некоторые, делая мне страшные глаза, отвечают серьезно и собранно.

Щипают предупреждающе за задницу, и смеяться хочется еще больше.

Дурачиться.

Но Кирилл вдруг хмурится, пропадает веселье из глаз.

- Да, Иван Саныч… на девятом километре… массовое… к нам… - он говорит отрывисто, быстро, - … да, я понял. Через двадцать минут бу… подождите… как зовут?!

Кирилл замирает, смотрит на меня, и… я сама сползаю по нему на пол.

Покачиваюсь.

А он с трудом повторяет то, что я и так успела услышать без него:

- Вахницкий Дмитрий Владленович…