Глава 34

Димка.

Мой Димыч.

Мой невыносимый КилДиБил, что дразнил репейником и давал обидные подзатыльники, мой родной брат, что заплетал косы и учил правильно сжимать кулак.

Драться.

И никогда не сдаваться.

Держать удар всегда следует до последнего, и… я стараюсь.

Час.

И два.

Три.

Четыре показывает белый круг часов над дверями, когда двери распахиваются и в холл влетает пожилая пара.

- Наша дочь… - она говорит прерывисто, ломким голосом, наваливается на стойку, - Алёна, Алёна Звеницкая, нам сказали…

- Нам позвонили из милиции, сказали, что она у вас, - он подхватывает, когда у нее перехватывает дыхание, разъясняет строго.

Обстоятельно.

Жутко спокойно.

- Из полиции, Федя.

И мне даже в самом страшном кошмаре не могло присниться, что с родителями Димкиной Алёны я познакомлюсь именно так.

- Алёна Федоровна Звеницкая? – медсестра деловито уточняет, щелкает еще более деловито компьютерная мышь и стучат неуместно задорно клавиши. – Операция еще идет. Ждите.

Ждать.

Одна гласная, три согласных.

Глухие, парные, непарные, твердые, мягкие, ударные, безударные… я успела разобрать это чертово слово и по диагонали, и по вертикали десятки раз.

Повторить.

Возненавидеть.

И старая кушетка заходится скрипом, когда я, расцепив пальцы на подтянутых к груди коленях, встаю.

Подхожу.

- Здравствуйте, я сестра Димы.

Свой голос узнать не получается, он… незнакомый, шершавый, а они оборачиваются.

Смотрят недоуменно.

- Димы… - она повторяет со странной интонацией, - Дима...

Понимание медленно загорается в ее шоколадных, как у Алёны, глазах, разбавляется непонятной яростью, от которой хочется отшатнуться.

- Ты…

- Вы Даша? – он перебивает, спрашивает сухо, строгим тоном.

И я чувствую себя школьницей, нерадивым учеником, что из рогатки перебил все школьные окна с первого по четвертый этаж и краской на школьном заборе прочувственно выразил свое мнение о всем педагогическом составе.

- Да, - отвечаю с меньшей уверенностью.

И все же отшатываюсь, ибо она покачивается вперед:

- Дима… это он, это из-за него Алёна здесь!

- Лара… - он удерживает.

Прижимает к себе, обнимает, покачивается вместе с ней, как с маленьким ребенком, и, впиваясь побелевшими пальцами в рукава его пиджака, она опаляет лютой ненавистью:

- И ты, вы оба виноваты… сестра… - последнее слово она растягивает с издевкой, что бьет хлестко и наотмашь, подрагивают бескровные губы, - я умоляла, слышишь?! Я умоляла их остаться до утра, но нет… его работа и Данька, Данька, Данька… Димочке надо утром на дежурство и он волнуется за свою сестру… разобраться еще надо, какая ты ему сестра!

Она кричит, и медсестра из-за своей стойки приподнимается.

Смотрит с любопытством.

И разговоров будет много.

- Если бы они поехали утром, то ничего бы не случилось!!! – она бьется в его руках, вырывается, и ее крики оглушают.

Стучат по вискам.

И она… права.

Если бы они остались, то «Лада Приора» с веселой компанией стала бы обгонять не их. Если бы они не поехали, то, столкнувшись при обгоне с десяткой, «Приору» отбросило бы не на Димкин Хёнде, который я, дразня, упрямо именую то Хундаем, то Хюндаем. Если бы Димыч согласился, то их машину не выкинуло бы в кювет, перевернув вверх тормашками.

Если бы они остались, то в списке из двенадцати фамилией их с Алёной не было бы.

Если бы…

Не считается.

И мои лучшие знания истории – это то, что она не знает сослагательного наклонения.

- Лара… - он повторяет с нажимом, смотрит поверх ее головы на меня. – Дарья, ваш… так называемый… брат… мы бы не хотели ничего о нем слышать. Наша дочь…

Отец Алёны запинается, а я произношу едва слышно:

- Но Димка ведь не виноват.

Он в соседней операционной.

В крайне тяжелом состоянии, и по дороге он два раза выдал остановку сердца.

Скорая, разрывая покой вечернего города, примчалась вместе с нами. Остановилась у подъезда, и каталка загрохотала об асфальт.

Прокатилась мимо.

Дребезжа, и Димкино лицо полоснуло заостренными чертами, отпечаталось восковой бледностью, на которой каштановая прядь показалась жутким росчерком.

И захотелось ее отбросить, убрать, как и мешок Амбу.

Димычу он не может быть нужен, он сам в принципе и априори не может быть в состоянии, близкому к терминальному.

Только не КилДиБил.

- Вахницкий? – спросил Кирилл и меня, убирая с дороги каталки, к стене дернул.

Пошел стремительно следом, а я побежала, догоняя.

- Два раза заводили, - синяя спина с белыми буквами «Скорая помощь» ответила на ходу, вкатила Димку в холл, - куда?

- Пятая еще свободна, – медсестра сообщила торопливо.

А из-за поворота показался Иван Саныч, начмед, хирург и приятель па. Он приказал мне позвонить родителям и кивнул Лаврову:

- Успеешь?

- Да.

Кирилл сказал решительно, накинул свою куртку мне на плечи, и за нее же меня встряхнул, заставил посмотреть в глаза:

- Лагиза, я обещаю…

А я кивнула, принимая невысказанное вслух, но такое понятное обещание, вцепилась в куртку, чтобы не вцепиться в него, и… он ушел.

Исчез, оставив свою куртку и уверенность, что дурацкая фраза «все будет хорошо» впервые не подведет.

Будет, здесь, сейчас, с нами.

С Димкой.

Он ведь не может бросить меня, маму и па.

Алёну и их ребенка, о которых я эгоистично забыла, не думала, пока не позвонила… па.

У них был еще вечер, и отзвуки вальса кольнули в сердце. Ресторан с названием города древнего Лация «Тускулум» всегда славился своей живой музыкой и чешской кухней.

Атмосферой волшебства, кою мне предстояло разбить вдребезги.

- Данька? – папа удивился.

Ибо мы уже разговаривали и привычки звонить в третьем часу ночи у меня никогда не было.

- Да, пап… - я запрокинула голову, зажмурилась, и не зареветь получилось.

Получилось сказать на одном дыхании:

- Димка попал в аварию, сейчас в больнице, операция еще идет.

И, пожалуй, я не зря собирала это предложение по буквам, заучивала, репетировала, набираясь смелости, чтобы не мямлить, не начинать с идиотского: «только не волнуйся».

Не начала.

Выдохнула рвано, когда па после вечного молчания сказал, что они вылетают.

Будут через двенадцать часов…

- Не виноват?! Димка твой не виноват?! – у матери Алёны гневно сужаются глаза.

Она шипит гремучей змеей.

И… бессмысленно.

Мы друг друга не поймем.

Поэтому я уже готова развернуться и молча отойти, но белоснежные двери с матовыми прямоугольниками распахиваются, заставляют оглянуться.

Застыть и задержать дыхания.

Задышать снова, потому что не Кирилл.

И не Иван Саныч.

Незнакомый хирург.

И он стягивает маску, обводит холл нечитаемым взглядом, идет к медсестре невыносимо медленно, склоняется, говорит неслышно. Она же кивает и указывает в нашу сторону.

Нет.

Димку взял сам Иван Саныч.

Нет.

Там Кирилл, и вышел, спустившись со второго этажа, он бы.

Нет.

Потому что он мне обещал.

- Вы родители Звеницкой? – хирург подходит, спрашивает.

И дальше он может не продолжать, ответ в его уставших глазах, и мать Алёны, всматриваясь в них, бледнеет, шарит слепо по лацканам пиджака мужа.

- Но… как же… - она лепечет растерянно, оглядывается беспомощно на него, – Федя… это какая-то ошибка, нет… Алёна…

- Мне очень жаль…

Мы сделали все, что смогли.

Большая кровопотеря звучит как приговор.

Восемь.

Утра.

И кофейный аппарат жужжит, заставляет выполнить знакомый и привычный ритуал. Стукнуть ногтем по сенсору экрана, выбрать, расплатиться, поднеся телефон.

Дождаться.

Взять и заледеневшие руки о горячий картон хоть немного согреть.

-… детка, незаменимы бывают только аминокислоты, - снисходительно и в тоже время чарующе разносится за спиной, заставляет выделить из фонового шума, в который у меня сливаются все голоса людей, - да, кислота ты ж моя аминокарбоновая…

Звучит… издевательски, но аминокислоту – я уверена – все устраивает.

Красавиц Вано всегда всё устраивает. И даже на его ласковое, что фенотип вышел шикарным, а вот генотип шикарно подвел, очередная умница и красавица только польщено улыбнулась.

Где во всем городе, пусть и миллионере, наш Казанова отыскивает таких дур в таком количестве для меня навсегда останется загадкой.

- Валинчик мой… - определившись с аминокислотой, разливается патокой Вано, а я к нему оборачиваюсь.

И его сахарный голос с напряженным взглядом не сочетается.

- … я тебе перезвоню, - он растягивает губы в картонной улыбке, и раздражение скользит на грани слышимости, - целую.

Телефон Вано опускает, а меня бесцеремонно берет за подбородок, сжимает, не давая выкрутиться из медвежьего захвата.

Рассматривает, и говорит он жестко:

- Судя по твоему виду у тебя были бурные выходные, которым мне хочется позавидовать. Судя по твоим глазам и выражению лица, это было изнасилование. Даха…

В светло-серых глазах появляется настоящая паника.

Невозможная паника, потому что паниковать могут все, но не Ванечка.

Будь он на «Титанике», то в последние минуты Вано сидел бы на палубе, травил анекдоты, опустошал бар и подмигивал красавицам в спасательных лодках.

И новое чудо света я рассматриваю молча.

- Дашка, не би-си, - он цедит тихо, оглядывается по сторонам.

Холл поликлиники полон, и, пожалуй, только снующие вечно больные бабки не дают ему заорать благим матом и затрясти меня.

- Восемь…

- Что? – Вано моргает, и выражение лица у него становится беспомощным.

- Операция, - безвкусный кофе я отпиваю и предложение заставляю себя сделать распространённым. – Операция идет уже восемь часов.

И, оказывается, молчала я долго, потому что вместо слов выходит режущее слух карканье.

- Какая операция, Даш?

Вано спрашивает осторожно, и, судя уже по его взгляду, сомневается в моей вменяемости.

- Димка, - слова находятся с трудом, и их приходится выталкивать, выдавливать из себя медленно.

Тяжело.

Но Вано не торопит.

Слушает и хмурится, и подбородок мой столь же медленно отпускает, прижимает аккуратно к себе, невесомо, и говорить, пряча лицо на его широкой груди, легче.

- Алёна… умерла, четыре часа назад. И ребенок… срок небольшой… а они меня прокляли, они сказали, что это я виновата, что Димка из-за меня поехал. Из-за меня и работы. И что он тоже виноват, она сказала, чтоб ему тоже сдохнуть…

Футболка Вано яркая, несерьезная, с Винни-Пухом и дурацкой надписью, и я судорожно сжимаю ее пальцами.

Перевожу дыхание.

- … но он не умрет. Кирилл обещал, и операция все еще идет, значит еще не все. И я знаю, что истерить нельзя, я жду и вот… кофе.

В поликлинике, потому что через всю больницу.

Коридоры, лестницы, переходы.

Сбежать из холла приемного покоя, где невыносимо остро стоит запах хлорки, нашатырки и смерти, где рассматривают и ненавидят близкие других пострадавших, потому что моего родственника, а не их, оперируют лучшие врачи, как выкрикнула мать Алёны.

Конечно, сын местного светила медицины, сын друга самого начмеда, сам врач и тоже будущий светила при таких связах.

Ему в отличие от остальных точно не дадут умереть.

Будто на операционном столе статус, связи и деньги имеют значение. Будто остальные врачи все поголовно плохие. Будто кто-то может дать какие-то гарантии.

- Вань, - я поднимаю голову, прошу, и горло от поступающих слез все же сводит, - посиди со мной, пожалуйста.

Я больше не могу там быть одна.

Сидеть с прямой спиной, не замечать, не реветь.

- Дах, ты дура… - Вано протяжно и досадливо стонет, сжимает до призрачного хруста ребер, - ты почему никому не позвонила, коза?

- Я не коза, - я шмыгаю носом.

И Вано только вздыхает.

Возвращает в мой персональный ад, садится рядом и, закинув руку мне на плечо, бодро рассказывает про Форментера.

Этнологический музей, куда затащила его мама, про мораторий на аэропорт и высотки для сохранения экологии, что и правда сохранилась и более чистых белоснежных пляжей, переходящих в лазурное море, Вано нигде не видел.

- Там рай и край света, Даха, - он мечтательно улыбается.

Травит байки, коих у него, как у барона Мюнхгаузена, превеликое множество и встает, не отпуская, вместе со мной, когда появляется мама с па.

Квета.

Бесцветная, пугающая своей меловой бледностью, но улыбающаяся. Она радостно приветствует Вано, восклицает по поводу Форментера, требует подробности.

Держится.

И часы отсчитывают пол-одиннадцатого, когда двери открываются и я вижу Иван Саныча.

Кирилла.

Синие глаза сразу находят меня, и мне становится безразлично, что подумает мама, папа, Ветка и весь остальной мир вместе взятый.

Я с ними объясняюсь потом, выслушаю подробности и узнаю прогнозы.

Сейчас же я медленно подхожу к Лаврову, замираю в шаге от него, и мы рассматриваем друг друга невозможно долго.

По-новому.

Изучаем.

И в его руках я наконец согреваюсь, могу быть слабой и улыбнуться сквозь слезы, услышав легкий шепот:

- Я же обещал, лагиза…