Глава 35

Мама, па, Димка.

От них я знаю тысячу и одну сказку о пациентах, о тяжелых случаях, о смешных ситуациях. О многом, но не о дежурствах.

Почему за столько лет никто из них мне рассказал, как это бывает… тяжело?

Невыносимо.

-…ты никогда не упоминал, какие они… пациенты, - я выдыхаю с отвращением и от переполняющей ярости жмурюсь, - и мама с па тоже. Вы молчали, а я думала, что кинутый стул – это апогей, но словами кидать можно гораздо больней. Прицельней…

И бешенство от этого меня ослепляет.

Или солнце.

Оно, августовское и дополуденное, сверкает на ярко-синем полотне неба невыносимо ярко, пригревает. И во все еще неснятом халате жарко и на подоконнике одного из многих больничных аппендиксов сидеть неудобно, но… кнопок много и для телодвижений еще нужно найти силы.

-…должны, должны, должны. Кто и что? Почему нас учат разговаривать с ними, а их нет? Почему им можно сказать все, что угодно? И главное, знаешь, они уверены в этом своем праве говорить абсолютно всё, они уверены, что умнее, что мы тупы и работать не хотим, - я смеюсь.

Зло.

Сжимаю телефон до побелевших пальцев.

И шелест кленов за открытом окном… утешает, успокаивает, давая перевести дыхание, а ветер с запахом почему-то луговых трав и леса холодит горящие щеки.

-… я никогда не думала, что может быть так…

Мерзко.

И противно.

Второе дежурство выпало на вторник, и из врачей была Лилит.

Не дающая спуска, железная и невыносимо строгая Лилит.

Лилиана Арсентьевна, что в одиннадцать вечера заглянула в сестринскую, где я учила тесты к предстоящему зачету по практике, и позвала ужинать.

Меня и Татьяну Сергеевну, которая на посту заполняла журнал и шепотом подтвердила, что все спокойно.

Все спят.

Тишина.

Пустой длинный коридор, вереницы окон – справа, двери – слева. За окнами непроглядная и вязкая августовская ночь.

Черная.

И белая лампа на посту ее едва рассеивает.

Густятся тени под потолком, навевая ощущение таинства, чего-то запредельного и сакрального. Ночь меняет многое, и больницу стороной не обходит, искажает время и восприятие.

Вселяет мысли.

И в череде окон мое отражение скользило и слепило белым пятном, призраком, что едва слышно шептал всплывшие в памяти стихи:

- Справа раскинулись пустыри, с древней, как мир, полоской зари[1]…

До зари еще далеко, и обеденный зал с перевернутыми на столах стульями показался ирреальным, фантасмагоричным.

Мрачным, и желтый неровный свет из кухни лишь заострил это, высветил плитку с черными ромбами, на которые по детской привычке я не наступаю.

Лава, обожжешься, проиграешь.

- Слева, как виселицы, фонари. Раз, два, три...

Чудно.

И, пробираясь между столами, я не могла вспомнить, когда это учила.

Откуда знаю?

- Мы с Колей на выходных в лес ездили, за опятами… - Татьяна Сергеевна рассказывала живо и контейнеры из холодильника проворно доставала. -  Я ему говорю: «Коль, какие опята в начале августа? Порядочные люди за ними по осени ходят!», а он уперся и все: «Ночью морозило, они пошли». И представляет, оказался прав! Опята…

Она засмеялась, и от ее негромкого грудного смеха повеяло теплом и уютом.

Заразительностью.

И на лице Лилит я первый раз увидела улыбку, пусть и тонкую, едва заметную.

- Собрали, и я сразу побежала с картошкой жарить, как еще бабушка учила, - Татьяна Сергеевна широко улыбнулась, включила микроволновку.

Напомнила красавицу с полотен Кустодиева.

 - Лилиана Арсентьевна, угощайтесь, что вы опять одни свои салаты безвкусные едите, а?! – она укоряюще всплеснула руками и тарелки достала три. – Ешьте, и я даже слышать не хочу никаких протестов. Слышишь, спирохета бледная? Ты когда последний раз ела вообще?!

Руки она уперла в боки, прищурилась недобро, смотря на меня, ибо спирохета бледная – это я.

И последний раз я ела утром, когда Кирилл перехватил меня у входа в больницу и ультимативно предложил выбирать между столовой и парентеральным питанием.

Или зондом.

Выбрать, невольно вспомнив как ставят зонд, я решила столовую и… суп. Гречку с котлетой, которые встали комом и глотаться отказывались, но отделаться от Лаврова невозможно и есть пришлось всё.

Обещать клятвенно пообедать, но… Кенгуру умеет отвлекать.

Загружать делами.

И к семи вечера мне хотелось только посидеть и помолчать. Никого не видеть и слово «манипуляция» никогда больше не слышать.

- Даша, поешь, - Лилиана Арсентьевна приказала тихо, но весомо.

И тарелку с дымящейся картошкой и умопомрачительным запахом, от которого свело желудок, я к себе послушно придвинула, взяла протянутую вилку.

- И возьми за правило, что есть надо при любых обстоятельствах, - Лилит выговорила строго, почти сердито. – Через силу и все нежелания.

- Правильно, а то свалишься в голодный обморок, перепугаешь нам всех наших божьих одуванчиков, - Татьяна Сергеевна добродушно улыбнулась, подмигнула задорно. – Тем более все свежее, домашнее.

Вкусное.

И глотать под одобрительным взглядом Татьяны Сергеевны получалось нетерпеливо, почти не жуя, обжигаясь и тихо шипя.

- Я поговорила с Юлией Павловной, понедельник за прогул она тебе засчитывать не будет, - Лилит сообщила негромко, когда я уже соскребала остатки, наклонив тарелку.

Ошарашила.

Но спасибо сказать я не успела – шум отвлек.

Грохот.

И Лилит нахмурилась и подорвалась первой, чтобы щелкнуть выключателем в зале и хорошо поставленным голосом поинтересоваться:

- Егор Николаевич?

Удивилась, а я выглянула, чтобы увидеть знакомое хамло по каноном несуществующего учебника. Егора Николаевича со всеми почестями и уважениями Люба тогда определила в двести девятую, в компанию дедков, что дружно храпели по ночам, хвастались кто чем болеет и щедро делились между собой таблетками.

- Лилиана Ар… Арсентьевна, там это… - Егор Николаевич замахал руками, указал на двери, и даже в полумраке его лицо было слишком бледным, испуганным, без налета привычной самоуверенности, - там… Архипычу плохо… хрипит.

Сидит, кренясь.

И мокрота с клекотом выходит розового цвета, а кожа почти синюшная.

На контрасте.

И Лилит оттесняет меня к стене, отмахивается от Егора Николаевича и на остальных двух дедков внимания не обращает.

- Даша, нитроглицерин на посту, верхний ящик, - она приказывает, удерживает Архипыча, не давая завалиться.

… А надо всем еще галочий крик и помертвелого месяца лик совсем ни к чему возник…

Навязчивый стих возникает ни к чему, привязывается… и ингаляционная маска, увлажненного кислорода со спиртом, при оттеке легких.

Фуросемид капать, полярку медленно, снять ЭКГ.

Пульс, давление.

Наблюдать.

И часы на запястье высвечивают зеленым полпятого, когда Архипыч передумывает умирать, соглашается остаться и перестает хрипеть.

Не задыхается в горизонтальном положении.

Он улыбается и Татьяну Сергеевну, как и всех медсестер, с редкостной бравадой именует Афродитой.

- Что, Дарья Владимировна, с боевым крещением? – Лилит из палаты выходит первой, и ее уставшую улыбку я вижу второй раз за сутки.

Но на удивление сил нет.

И даже дрожащие руки не заставляют испугаться. Эта ночь пролетела, слилась во что-то одно длинное и методичное.

Принести, унести, поддержать.

Выполнить.

Не паниковать.

Сегодня ночью, хладнокровно сказала Лилит перепуганному Егору Николаевичу, никто не умрет.

- А… а почему со спиртом?

Наверное, я спросила не о том и не то, потому что Лилиана Арсентьевна удивилась, приподняла брови и, рассматривая меня, ответила:

- В легких пена. Образуется. Этиловый спирт гасит.

Она хотела сказать что-то еще, но телефон в ее кармане разорвался уже знакомой мелодией.

В четвертый раз за эти сумасшедшие часы.

- Да, Марина, я уже иду, - Лилиана Арсентьевна ответила не глядя, ибо все четыре раза ей звонили из приемника.

Там тоже кто-то умирал.

И ждал два с половиной часа на кушетке в коридоре.

Страдал.

- Не хочешь вкусить все прелести дежурства, Дарья Владимировна? – Лилит усмехнулась, и на ее предложение я согласилась.

Вкусила прелести.

И вопли.

Ибо умирала и страдала в ожидании врача два часа мадам от боли в шее. И с кушетки при виде Лилианы Арсентьевны она подорвалась.

- Ты врач?

- Здравствуйте…

- Здравствуйте?! – она перебила, тряхнула воинственно головой. – Да я два часа тут жду, мне плохо! Я умираю, а ты шляешься где-то и чаи попиваешь! Проще сдохнуть, чем помощи от вас дождаться!

- Подождите… - Лилиана Арсентьевна нахмурилась, отступила от бурной жестикуляции.

И я точно слышала, что анализы у умирающей уже должны были взять, и что показаний для госпитализации у скорой не было, но некоторых проще госпитализировать…

- Подождать?! Чего еще подождать?! – она взвилась. – Да я жалобу на вас напишу. И писать буду не в Министерство, где у вас всё схвачено, я дальше пойду, не сомневайтесь! Я вас тут всех закрою, дармоеды!!! Жируете на наши налоги, а…

- Стоп, - Лилит сказала тихо, спокойно.

Но умирающая осеклась.

Скривила губы, но заговорила без намека на эмоции Лилит:

- Для начала я предлагаю вам все же зайти в кабинет, где я вас смогу опросить и осмотреть…

Узнать причины.

И заполнить карту.

Записать, что пациента беспокоят боли в шее, в которой что-то очень хрустнуло после двухчасового разговора по телефону, что был зажат между ухом и плечом.

Возможно, защемило.

И довело почти до смерти.

- Что еще вас беспокоит? – на душещипательный рассказ и трагедию в двух актах Лилиана Арсентьевна не повела даже бровью.

- А этого что, мало?! – Кристина Семеновна двадцати семи лет отроду, как сказали паспортные данные, возмутилась искренне.

- Кристина Семеновна, вы вызвали скорую помощь в два часа ночи из-за боли в шее, которая у вас, к слову, уже прошла. Скорая помощь – это медицинская помощь, которая оказывается гражданам при заболеваниях, несчастных случаях, травмах, отравлениях и других состояниях, требующих срочного медицинского вмешательства. Вы под какую категорию подходите?

- Что?! – она пошла красными пятнами, задохнулась от гнева и вскочила. – Да как ты смеешь?! Ты кто вообще такая, чтобы мне подобное говорить?! Почему вообще позволяешь себе в подобном тоне со мной разговаривать?! Мне плохо было! У меня мама дома сидит и волнуется, звонит и ждет результатов! А вы… вы издеваетесь тут все! А ты что смотришь?!

Кристина Семеновна крутанулась ко мне, и карие глаза полыхнули злостью:

- Коне-е-ечно, вам тута говорить легко, хамить можно, пока сами здоровые и родственнички такие же. Своих-то поди лечите, не отказывается. Я бы посмотрела, как вы забегали да заухмылялись бы, если б кого из ваших родных на скорой привезли!

Привезли.

Понедельник, вторник… Димка в коме уже двое суток.

На два этажа выше и в соседнем корпусе, и Кристину Семеновну я ненавижу до удушья, до дрожи, до высшей точки, о существовании которой я не подозревала.

Не выдерживаю.

Сбегаю, взлетаю на второй этаж терапии и Татьяна Сергеевна, тревожно вглядываясь в мое лицо, отправляет меня спать.

Шестой час утра.

Ровно в шесть скорая разорвала утреннюю тишину мигалками, заставила вздрогнуть и с продавленного дивана в сестринской, путаясь в тонком пледе, скатиться.

И Лилиану Арсентьевна я увидела выходящей из кабинета, она зевала, закрывала дверь не глядя, щурилась сонно и на мой вопросительный взгляд ответила, убирая телефон:

-  В хирургию привезли, что непонятно. Сказали подойти.

- Можно с вами?

Я вызывалась сама, ибо со сном вышло туго и мысли о Димке спутались с выкриками умирающей Кристины Семеновны.

- Может спать?

- Не могу, - я призналась и взгляд под ее пытливым отвела.

- Тогда пошли, Дарья Владимировна.

Переход, коридоры, и приемный покой хирургии встретил холодом, утренним и свежим, от которого я невольно поежилась и очередного умирающего, что лежал на каталке, заметила не сразу.

Сначала услышала.

Он стонал пронзительно, и в смотровую Лилит меня не пустила, оставила в коридоре.

Ненадолго.

Пациент вышел сам и мне подмигнул, рассмеялся и к лестнице для страдающего от острой и жуткой боли в эпигастральной области рванул излишне резво.

У меня же округлились глаза, и на вышедшую из кабинета Лилит я посмотрела в состоянии крайнего шока:

- А… что это было?

- Сигареты, - она ответила заторможенно, и странное выражение ее лица и голос пониманию не поддавались.

- Сигареты?

- Да, друг на четвертом лежит и у него сигареты закончились, а этот пообещал привезти. Ну и вот…

Привез.

Бесплатно.

-…такси же стоит денег, да? Почему в сотне своих историй ты ни разу не рассказал что-то подобное? Не ты, не па. Вы сводили к иронии и шуткам, говорили, но не сказали, что, когда видишь сам… это другое. Как с паллиативкой, помнишь? Тысячу раз с начальной школы показывали фотографии из концлагерей, где от людей одни кости, обтянутые кожей, и только раз я увидела такое вживую.

Но запомнила гораздо… ярче.

И неделю после этой паллеативки не могла улыбаться, отмыться от призрачного запаха безнадежности.

У которой свой, специфичный, страшный запах.

-…и эта… Кристина говорила, что мы пили чай и не хотели идти… Лилит всю ночь не отходила от Архипыча. У него каждое утро приходит жена с букетом васильков и крынкой молока. Где она берет парное молоко в мегаполисе, Димка? Она тоже всегда улыбается, и вчера принесла рисунки от правнучки, которой Архипыч еще обещал качели во дворе сделать, горку зимой… Я делала, выполняла и думала… думала, что невозможно, неправильно, если он умрет, точнее нет, не неправильно. По статистке каждый пятый, но он ведь горку еще обещал и качели, и кому тогда Аида Фридриховна стала бы молоко парное приносить? Как бы ей Лилит об этом сказала? Как вообще говорят… такое? Ты от нас скрывал, но год назад, семнадцатого февраля. Твоя первая самостоятельная операция и к родственникам выходил ты. Знаешь, я теперь понимаю, что я, как ты… не смогу. Я вообще больше не могу…

Слезы соленные, горячие.

Катятся, а ветер сушит, стягивает противно кожу.

- Может все эти высокопарные речи справедливы и в мед только по призванию, по стремлению души и сердца, а не потому, что образование качественное, работа всегда найдется и в жизни пропасть не даст? Может мне уйти, пока не поздно? Я ведь, правда, ее ненавидела, я была готова убить и этот урод тоже. Сигареты… Во мне нет сострадания и желания помочь таким…

Скорее, я готова придушить их сама, отойти в сторону и понаблюдать как медленно и мучительно… некрасиво, но…

- Ты меня осуждаешь, да? И Кирилл… он ведь тоже не поймет. Я вас всех разочарую, но я не могу больше так. Я устала, КилДиБил…

И только сейчас осознала, как огромно то место, что Димка занимает в моей жизни.

Набегу записанные голосовые, фразы ни о чем, идиотские мемы, песни, разговоры по дороге, что б не скучно. Оказывается, общались мы гораздо чаще, чем я считала.

Постоянно.

И сейчас постоянно я ощущаю пустоту.

Черную дыру, которую невозможно заполнить...

Я замолкаю, нажимаю, отправляя сообщение, считаю до ста, оттягивая момент, и с подоконника все же спрыгиваю. До дверей с красными буквами «Реанимация» на белесом непрозрачном стекле не так уж и далеко.

Посторонним вход воспрещен.

Красные буквы прожигают, тормозят, как позавчера и вчера.

Я… я не захожу к Димке. Я не могу к нему. Я не представляю его там, среди множества аппаратов и подведенных к нему трубок, в общей палате на шесть человек.

Это дико.

…это — из жизни не той и не той, это — когда будет век золотой…

Откуда?

Кто написал?

Вспомнить не получается, и дверь реанимации я все же тяну на себя, вхожу в царство стерильности и Кирилла Александровича Лаврова, что заведующий.

Его кабинет – вторая дверь справа – закрыт, поэтому я иду дальше. Достаю второй, свой, телефон и набрать номер Кирилла не успеваю.

Дверь кабинета старшей медсестры распахивается внезапно, впечатывается в стену, и голову я поднимаю медленно.

Моргаю.

И мир рассыпается на отдельные фрагменты.

…широкая спина, обтянутая белым халатом, скособоченный капюшон толстовки поверх, выставленная перед собой правая рука…

…расширенные зрачки, что затапливают серые глаза, оставляя узкий ободок…

…скальпель…

Остроконечный.

Подойдет для глубоких, но не широких разрезов.

Или для…угроз.

И я не успеваю, отмечая детали.

Не замечаю, когда он оказывается слишком близко, чтобы дернуть на себя и приставить к горлу острие. Вдавливает в кожу, не до крови, но…

Чувствуется.

- Еще шаг, и я ее прирежу! – он кричит, оглушая, разворачивает, дергая за волосы и впечатывая в себя, и пятится назад, заставляя торопливо перебирать ногами, запрокинуть голову. – Слышите?! Я ее прирежу!!! Ты понял?!

Понять должен Кирилл, что вопреки законам физики и инерции замирает враз, смотрит, не отрываясь на нас, и медленно поднимает руки. Ладонями вперед.

- Всё, я стою, - он говорит спокойно, размеренно, и лишь на мгновение, выдавая, дергается уголок губ. – Видишь? Мы стоим и разговариваем. Договариваемся. Ты как относишься к сделкам?

Вопрос повисает.

Застывает между нами, увязываясь в ощутимом напряжении.

Подрагивает рука, и скальпель пляшет, соскальзывает, возвращается.

Царапает.

- Сделка? – он останавливается, дышит шумно, и горячее дыхание опаляет кожу.

Заставляет сильнее сжать пальцы на его рукаве, вцепиться до судороги.

- Сделка, - Кирилл подтверждает, - ты отдаешь мне девушку, а я тебе лекарства. Ты ведь за ними пришел?

- Лекарства… да… - он спотыкается, и его волнение в голосе отражается на скальпеле, что впивается до боли, первых горячих капель крови, - мне нужны лекарства.

Наркотики.

- Хорошо, а мне нужна эта девушка. Лекарства на девушку. Меняем?

- Что? Да… нет… ты… я… я не верю тебя…

- Но ты ведь шел за ними, они тебе нужны. Сложно было сюда попасть?

- А? Сложно? Да, сложно… дверь… - он сглатывает, теряется в словах, частит, - дверь открыта была, ящики выгружали… я успел…

- Взял халат.

- Чтоб не выделяться. Он висел, бабка отвлеклась, я да, взял.

- Молодец.

- Да… нет, стой! Не смей!!! Я ее убью!

- Я стою, - Кирилл повторяет покладисто, и в безразличии его глаз на миг мелькает напряжение, страх, когда на халат и мои руки соскальзывает очередная капля крови, - я стою, только ослабь скальпель.

- Что?

- Скальпель. Не нажимай. Пожалуйста, - он просит рвано. 

И на виске отчетливо проступает вена.

Кирилл на миг кидает взгляд за наши спины, и по его лицу скользит странная тень.

- Я не… я не нажимаю.

Ослабляет скальпель, и у меня получается перевести дыхание.

Задышать.

- Я… лекарства, мне очень нужны лекарства, мне плохо…

Он не договаривает, каменеет… исчезает опаляющее дыхание, руки, что сжимали до синяков, стягивали волосы, грозя снять скальп.

И остается только грохот упавшего тела, гулкий звон скальпеля, что выбивается и падает на пол, голос знакомо-незнакомый.

Веселый и все же знакомый.

Он разносится в звенящем тумане:

- Слушай, Кирюха, тебя ни на день оставить нельзя! Везде со своей отличницей приключений на ж… седалищный нерв найдете. Не, ну посмотри, как я его, а?!

- Полицию вызови, Степ, и свяжи его, - Кирилл выдыхает устало.

Почему-то над головой, хотя еще миг назад между нами были метры.

И голову поднимать больно, но я поднимаю, всматриваюсь в его глаза:

- Это — когда окончится бой, это — когда я встречусь с тобой…

- Что?

- Ахматова, - я говорю через силу, которой у меня уже нет.

Я исчерпала все и до дна, и сказать хватает только коротко, на одном дыхании, уже теряя сознание:

- Димка любит Ахматову, это ее стихи, я вспомнила…

[1] А.А. Ахматова «Справа раскинулись пустыри...»