Эпилог

Полтора года спустя.

Январь, 9

Да здравствует наш деканат, самый гуманный деканат в мире!

Только они готовы и рады поставить экзамен по терапии на первое число после официального завершения новогодних праздников.

На понедельник.

На полвосьмого утра.

И, добираясь по темноте, сквозь метель и сугробы, до двадцать третьей больницы, я о-о-очень добрым словом помянула их всех. Если у Святой инквизиции возникнут вдруг трудности с кадровым составом, то я буду всегда готова предоставить им работников, достойных постоянного места без испытательного срока и места на доске почёта.

Обращайтесь.

И скажите: в чем заключается синдром Морганьи-Адамса-Стокса?

По мелко исписанному с двух сторон листу формата А4 я задумчиво стучу ручкой, обвожу взглядом аудиторию.

Холодную.

Пустую.

Слишком просторную для тринадцати человек и Лилит.

Высоченные потолки, и туфли Лилианы Арсентьевны, что расхаживает между рядами и кутается в темный павловопосадский платок, гулко выводят свою тихую песню, дополняют завывание ветра за окном, что задувает в щели.

Хороводит искрящиеся снежинки в свете желтого фонаря за огромными окнами  от почти самого пола до потолка. Они, окна, частично затянуты коркой льда, покрыты сказочными узорами, и рассматривать их гораздо интересней, чем вспоминать про синдром МАС.

Про него упоминали на последней лекции перед  Новым годом, но… мне было не до того, не слушала я в тот день первый раз за весь семестр Кузьмича, которого угораздило быть не только завкафедрой, но и обладать поистине вредным характером, редкой злопамятностью и идеальной памятью на лица, что всегда обеспечивала стопроцентную посещаемость его лекций.

И про МАС, как один из синдромов преждевременного возбуждения желудочков, он вещал привычным занудно-скрипучим голосом, предрек патетично, что стыдно не рассказать на экзамене, если спросят, пару простейших предложений.

Что ж… пару простейших предложений я пропустила.

Отвлеклась на Эля, что сидел рядом, вертелся от скуки, игрался втихую в телефоне и ныл водичку, ибо лекционный зал на последнем этаже отапливали щедро, а сто пятьдесят человек потока градус тепла за полтора часа при закрытых окнах доводили до духоты.

Тошноты.

Из-за которой еще с утра, заглянув в любимую кофейню на углу и по пути к ГУКу, я вылетела обратно на улицу, успев лишь поздороваться с Татой и вдохнуть запах кофе.

Татка, раздетая и встревоженная, выбежала следом, захватила воды и на аптеку через дорогу указала.

Послала, а я пошла.

Купила и забыла.

Протянула, перебарывая очередной приступ, сумку главному водохлебу на автомате и привычке, а Эльвин взял, сунулся рьяно за драгоценной водичкой.

И «блин» через «ять» на весь прилежно конспектирующий и молчащий поток произнесено было отчетливо. 

Прочувственно.

До подавившегося словами Кузьмича, что выставил нас обоих, отправил танцевать в сторону деканата, но… Эль потащил меня в сторону туалета.

Мужского.

И пальцем у виска сквозь нервный смех пришлось крутить, отбиваться от помощи и моральной поддержки, сообщая, что от шока последние мозги некоторым отбило окончательно.

Оставлять ждать в коридоре и растягивать ожидание, забравшись на подоконник, не решаясь выйти и разглядывая тест на беременность.

Две полоски.

- Даха... – встревоженный голос Нины, кою отправили на разведку, вторил хлопнувшей двери, что на миг показала маячивших с видом новоявленных папаш Эльвина, Вано и Ромыча.

Пара закончиться успела.

И вся наша группа спуститься тоже успела.

- Эль ска…

Она осеклась, замолчала и подошла осторожно.

Заглянула и лоб наморщила.

- Это что, Красавчик папой будет?

Нина подняла на меня широко распахнутые прозрачно-голубые глаза, посмотрела и спросила удивленно.

Недоверчиво.

И я не менее недоверчиво ей кивнула:

- Ага.

- А у нас акушерство только в следующем году будет.

Она сообщила растерянно.

И я снова не менее растеряно кивнула.

Согласилась.

А Эль радостно проорал на весь корпус, что будет… папой.

Крестным.

Уточнил после подавившейся водой Женьки, поперхнувшегося бутербродам Вано и уронившей вилку Лины, обиделся на звонкий подзатыльник от Ромыча и гордо дулся весь десятиминутный перерыв.

Сиял всю вторую лекцию, на которую после публичной нотации Кузьмич нас пустил, а я пыталась… осознать, собрать разлетевшиеся бабочками мысли, сдержать улыбку и вопль ужаса одновременно, разрисовывала поля пустых страниц тетради.

Не слушала.

Этиология, клиническая картина, лечение.

Не вспоминаются.

Повторяются лишь основные причины нарушения сердечной проводимости, которые я и так написала.

Помнится атриовентрикулярная блокада.

Синдром МАС с ней точно связан.

Осталось вспомнить… или вывести на логике.

Я тяжело вздыхаю, дую на озябшие руки и, вызывавшуюся отвечать первой, Женьку провожаю тоскливым взглядом.

После нее моя очередь.

И Лилит, муштровавшая нас весь семестр и демонстративно выкидывающая в специально заведенную корзину наши истории болезни, перед этим зачитывая выразительно и едко лучшие ошибки, мне синдромы не простит.

Не поставит пятерку.

- Дарья Владимировна, - Лилит, вырисовывая в Женькиной зачетке заслуженное и ожидаемое отлично, тянется за моей, поднимает взор.

Приглашает.

И я иду на казнь.

Рассказываю без запинки, на одном дыхании про блокаду, сердечную проводимость, отвечаю по ЭКГ и анализам , и… мозг экзамен к экстренной ситуации приравнивает, подключает надпочечники с адреналином, вспоминает МАС, выпихивая в самый последний момент забытую информацию на поверхность.

 - А еще какие-нибудь синдромы назвать сможешь? – Лилиана Арсентьевна откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и смотрит с прищуром.

Валит.

Ибо не могу, но назову.

Из вредности.

Я хочу пятерку и чтоб Кирилл мной гордился.

- Вольфа-Паркинсона-Уайта, - я говорю осторожно, медленно, прощупывая почву, но Лилит молчит, ждет, и напрягать извилины приходится дальше, - еще CLC.

Лилит хмыкает, заносит ручку над раскрытой зачеткой, замирает в последний момент и вопрошает провокационно:

- Точно?

- Да, - я отвечаю уверено.

Пропускаю удар сердца, что срывается в бешеный пляс, ибо редкую в моей зачетке оценку мне выводят, протягивают торжественно самый главный документ студента, и Лилит, сбрасывая на миг суровость и строгость, тепло улыбается:

- Иди хвастайся.

Или беги.

Пусть и нельзя.

Но… на подобающий будущему врачу спокойный и чинный шаг моего терпения не хватает, нет у меня достойного поведения и благоразумия взрослого серьезного человека, отсутствует приличие.

И про больничные правила я забываю.

Не думаю про тишину.

- Кирилл!

Я окликаю его на весь коридор реанимации, отвлекаю от важного разговора,  запрыгиваю с разбега и повисаю, чтобы рассмеяться и зачеткой перед его носом помахать.

- Я сдала!

- На пятерку?! – он подозрительно щурится.

Выхватывает зачетку из моих рук.

Смотрит придирчиво.

- Ты Лиану пытала пением или морила голодом? – Лавров интересуется деловито, иронично, и в синих глазах искрится смех.

- Нет, она всего лишь неделю жила на приготовленной мной еде.

- Так и знал, что выберешь самое страшное.

Кирилл наигранно сетует.

Ужасается.

И деликатный кашель за спиной возвращает с небес на землю, ставит на пол, напоминает о собеседнике Лаврова, коим оказывается Иван Саныч.

Приятель па смотрит благодушно, не скрывает улыбку, подмигивает мне, пока я смущенно улыбаюсь, блея приветствие, и лицо на груди Кирилла пытаюсь спрятать. И, переведя взгляд на Кирилла Александровича, он серьезно просит:

- Ты все ж подумай, Кирилл, уходить совсем. Может совместительство сделаем?

Что?

Я задираю голову, смотрю на Лаврова удивленно и локтем пихаю. В областную больницу на должность сразу заведующего отделения его позвали еще в начале декабря, и я две недели ходила язвила, что к столь важной персоне теперь будет и на кривой козе не подъехать.

- Иван Саныч, я отказался, - Кирилл, переставая улыбаться, требуемую мной правду говорит.

Оглашает решение.

Сложное и легкое одновременно.

Правильное, ибо тогда, после Кот-д’Ивуара и с подмоченной основательно репутацией, Иван Саныч его взял сразу и без всяких условий.

Поверил.

- Остаешься? – Иван Саныч недоверчиво хмурится, вглядывается в наши лица, ища подвох.

- Остаюсь, - он подтверждает легко.

Смеется.

- Зарплату не поднимем, - Иван Саныч хмурит кустистые брови, играет ими, предупреждает быстро, вызывая новый приступ смеха и насмешливый вопрос:

- А в отпуск хотя бы можно?

- Можно, - всемогущий начмед весело фыркает.

Расщедривается.

Ибо отпуск у Лаврова начался уже сегодня.

В восемь утра, как закончилось ночное дежурство. И об этом мне напоминают, объявляют решительно, что нам пора и, накручивая мне кое-как разноцветный шарф и на лицо, подгоняют.

Торопятся.

И машину около обыкновенного здания с серым крыльцом паркуют, командуют на выход и под локоть подхватывают. Взбегают быстро по припрошенным снегом ступеням, держат за руку крепко, и золотистую табличку справа от дверей я прочитать не успеваю.

- Ты куда меня притащил, Лавров? – я интересуюсь и со смехом, и с удивлением.

Оглядываюсь по сторонам.

Разглядываю овальный холл с белыми колоннами, деревянные двери, скамейки, воздушные шары, плакаты… с голубями и двумя переплетенными кольцами.

- Это что… загс?!                                                                 

Я спрашиваю потерянно, враз севшим голосом. Кручу головой по сторонам, пока не натыкаюсь взглядом на Кирилла и жду, когда он объявит, что мы на экскурсию.

Просто так.

Шутка.

Не самая удачная.

Поскольку Алла Ильинична при каждой встрече не забывает упомянуть о важности священных уз Гименея, отчитывает и уверяет, что Авария, вымахавшая в холку мне выше колена, не может счастливо существовать в нашей недосемье.

А Алла Ильинична, не видя штампа в моем паспорте, не может спокойно помереть.

- У меня к тебе сделка, - Кирилл подходит неспешно, оставляет шаг между нами, говорит вкрадчиво, самоуверенно, слишком самоуверенно.

И дернувшийся уголок рта его волнение выдает.

- Какая?

Я запрокидываю голову.

Разглядываю черты лица, что уже давно воспроизвожу по памяти, повторяю, не задумываясь, знаю и люблю.

И улыбка появляется сама.

- Я дарю тебе кольцо, а ты говоришь «да».

- А… а у меня… у меня из документов только зачетка. В ней штампы не ставят…

- Твой паспорт у меня.

- А кольца?

- Купил.

- Красивые?

- Твои, мои и вся группа одобрили.

- А…

- Без свидетелей можно.

Хорошо.

Тогда и невесту поцеловать можно.

Жену.

Странно, непривычно, стремительно… просто, и, выйдя на крыльцо загса, я карябаю ногтем новоявленный штамп в паспорте, разглядываю его недоверчиво при свете дня и послюнявить, пытаясь стереть, готова.

- Ты еще на зуб проверь, - Кирилл хмыкает над головой.

Прячет улыбку.

И я смотрю на него подозрительно.

Мои ведь гады не могли ему рассказать про беременность?

Они обещали, напоминали ехидно, что тянуть вечно нельзя, тайное в данном случае точно станет явным, но я тянула, откладывала.

До Нового года.

На который из Праги прилетел с женой Димка. Они, как всегда, привезли с собой веселый хаос и радость, и па торжественно объявил, что праздновать будем на даче.

Всей семьей, что стала большой.

Шумной.

Появился детский смех и лай собак, огромный дубовый стол.

Снеговик, коего первого числа мы лепила с сусликами, а после обкидали снежками вышедшего покурить Лаврова, застигли врасплох и в снежную войну втянули. И, проходя вечером мимо сделанной специально для монстров детской, я затормозила, посмотрела украдкой, как па с Лавровым по ролям читают сказки.

Большие и взрослые первоклассники, отучившиеся целые две четверти, спать без сказок все равно отказываются, вопят возмущенно и на кроватях скачут.

Визжат восторженно, когда Кирилл их подхватывает и кружит.

- Подглядываешь? – Ника подкралась незаметно, спросила коварно и через плечо мне в детскую заглянула, чтобы легко рассмеяться. – Знаешь, месяц жизни с нашими монстрами братца поменял. Он их до этого только по большим праздникам видел и уверял с ужасом, что понятия не имеет с какой стороны к детям подходить. И вон, видишь…

Подходит.

- Из него выйдет отличный отец.

Выйдет. 

Через восемь месяцев.

Я промолчала.

Отложила признание до… конца сессии, что терапией для меня и закончилась.

- Почему сейчас? – я спрашиваю настороженно.

Смаргиваю непрошенные слезы.

Замуж по залету я не хочу.

И думать об этом надо было на полчаса раньше, выяснять до штампа и самого главного в жизни вопроса ошарашенной регистраторши. Ибо невеста из меня вышла в уггах, джинсах и старом любимом свитере цвета арманьяка и теплого янтаря, но… я не против.

Так… лучше и брачная церемония пыткой, коей я ее представляла, оттягивая, все это время, не показалась, а на бросаемые изумленные взгляды регистраторши я только бесшабашно улыбнулась и разваливающийся пучок волос, отказываясь стоять смирно и пребывать в волнении, поправила.

- Потому что я тебя люблю, - Кирилл говорит серьезно, поднимается на пару ступеней, чтоб глаза в глаза, и тихо падающий снег оседает на его ресницах, - потому что мне надоело слушать твои потом и потому что слово «сожитель», так любимое нашей дорогой Аллой Ильиничной, мне не нравится, Дашка.

Муж, согласна, звучит лучше.

- И что теперь? – я спрашиваю тихо.

Почти касаясь его холодных губ.

Тянусь, чтобы согреть и согреться. Теряюсь во времени, и окружающий суматошный мир очертания теряет, отступает.

Напоминает громким хлопком двери за спиной.

- Аэропорт, самолет… - Кирилл выдыхает шепотом.

Не отпускает.

И прохожие смотрят странно.

Кто обнимается на крыльце загса в девять утра понедельника?

Без белого платья, голубей и гостей.

- Куда?

Я смеюсь, а он не шутит.

И Авария у Аллы Ильиничны.

Она в курсе.

Все уже в курсе.  

Только мне не говорят куда. Молчат таинственно, и, стоя у панорамного окна зала ожиданий, я разглядываю белое поле вдали, кромку темного леса, самолеты, крошечных людей и, выглянувшее из-за сизых туч, яркое солнце.

Оно кажется весенним.

Пусть до весны еще почти два месяца.

- Куда ты так и не скажешь? – я спрашиваю с восторгом.

Упоением.

Чувствуя, что Лавров подходит сзади, обнимает, прижимая к себе, и руки на животе переплетает, закрывает, кладет подбородок мне на макушку. И про ребенка я расскажу ему в еще неизвестном там.

Чтоб не передумал улетать и чтоб моя мечта про спонтанное, неизвестное и загадочное там исполнилась.

- Ну ты же хотела в неизвестность? – Кирилл дразнит.

- Угу, - от слепящего солнца и восторга я счастливо жмурюсь.

Смеюсь.

Просто так.

И брызгающую на солнце цветами радуги россыпь брильянтов в обручальном кольце заворожено рассматриваю. Белое золото, тонкое переплетение, как причудливый узор зимы на стекле, хрупкость.

Поверить до конца не получается.

- У меня была ужасная ЭКГ, но я правильно прочитала, а Лилит еще валила, - я делюсь, вспоминая, глядя на кольцо, оконные узоры аудитории, жалуюсь.

Гордо.

Почти хвастаюсь.

И какой у меня был билет Кирилл интересуется, а я поднимаю голову на гул за стеклом, смотрю на белоснежную полосу, от которой легко отрывается самолет.

К солнцу.

И чистому небу.

Вспоминаю неожиданно…

И отвечаю не то:

- Билет семнадцатый. Многоточие…

В каких случаях ставится многоточие?

Многоточие ставится в конце предложения или целого рассказа, когда он не закончен и многое еще осталось впереди...