Глава 40

- Пасуй!

- Тш-ш-ш…

- Пасуй…

- Ромыч, вам аут…

- Что?! Эль, да тебя на мыло как судью!

- Шу-у-у-ухер, идут…

Иду.

Открываю дверь в закрытое на ремонт кардиологическое отделение, через которое, сокращая расстояние и время, скачу зайцем из реанимации в терапию.

За характеристикой.

Оную я, вспомнив о зачатках совести и получив вынос мозга от Лины, забрать сподобилась, добралась до двадцать третьей и терапии.

Почти.

Мои любимые и родные тормозят.

Веселят, ибо кроме них гонять самодельный из бахил мяч швабрами, рассекая по просторному коридору  в креслах-каталках, никто бы не додумался. И про моем появлении они выдыхают, стирают невинно-виноватые выражения, поднимают швабры и к важному спору об ауте возвращаются.

Залет мяча в палату – это аут или нет?

- Товарищи, товарищи! – Эльвин по придвинутому к стене столу, шурша пленкой, расхаживает павлином, свистит, привлекая внимание Вано с Ромкой. – Судья сказал аут!

- Слышь, судья… - Ромыч недобро щурится и на лежащий на границе палаты и коридора синий мяч длань простирает, - это еще коридор.

- В прошлый раз это была уже палата, - Вано оскорбляется.

И Ди Филипповна, восседающая со шваброй наперевес в кресле-каталке, с ним соглашается. Поддерживает, ибо с Вано они играют одной командой, а дуэт Ромке составляет Ди Альбертовна, что, подперев кулаком щеку, в жаркий спор не ввязывается, поясняет флегматично мне:

- Кенгуру нас сослала мыть окна и драить палаты, - шваброй во второй руке Ди потрясает для наглядности и тяжело вздыхает.

- Мы драим, - Эльвин на стол усаживается ловко и стремительно, болтает ногами, и, вытягивая шею, дабы открыть себе обзор, взглядом меня находит, - у нас просто минутная поза.

- Не переключайтесь, - Ди-Ди слаженно фыркают.

И спор об ауте плавно сходит на нет, заменяется кучей вопросов и обменом новостей, коих за неделю скопилось много. И странно думать, что я могла от них уйти.

Начать жить… как-то еще.

- Тебе характеристику сама Лилит писала, - Ди-Ди сообщают хором и объясняют, перебивая друг друга, - сначала Кенгуру настрочила…

- …но Лилит взяла посмотреть…

-… и разорвала…

-… сказала, что сама сделает…

-… напишет. Мы слышали.

И даже видели перекошенное от ярости лицо Кенгуру.

Лаврова она мне, соплячке малолетней, простить не смогла. Половина больницы тоже, и сестра-анестезист, что пробегала сегодня мимо, пока я дергала дверь закрытого кабинета, покосилась злорадно.

Хмыкнула отчетливо, а Венера Вячеславовна, старшая медсестра, с нескрываемым удивлением сообщила, что Кирилл Александрович взял сегодня день за свой счет.

И странно, что я не в курсе.

Сие предложение читалось и в злорадстве, и в удивлении.

В моей тревоге, помноженной на злость и обиду, когда его абонент оказался не абонентом. И, забирая свою характеристику в традициях студентки, комсомолки, спортсменки и просто красавицы, я не могу отогнать гнетущей мысли, что прошлый вечер был слишком… идеальным и спокойным.

Звонким затишьем перед скорой бурей.

Охапкой августовских цветов.

Просто так.

- Я ведь тебе ни разу не дарил, - огромный букет эустом в ломкой крафт-бумаге Кирилл протянул невозмутимо, сообщил, прислоняясь плечом к стене, - и первого свидания у нас не было.

- Сейчас зовешь? – я фыркнула, пряча замешательство и улыбку в нежно белоснежных и окаймлено розовых бутонах.

- А пойдешь?

- Куда?

Девятый час вечера, и у него было три операции.

Внеплановый консилиум по тяжелому больному, о котором мне сообщили с плохо спрятанной усталостью в голосе, до половины седьмого.

Какое свидание?

Настоящее и, правда, первое.

На смотровой площадке самого высокого небоскреба, с высоты которого раскинувшийся внизу город с миллиардами огней показался игрушечным, сказочным и куда более нереальным, чем россыпь миллиарда звезд на близкой черноте неба.

- Самолет летит…

На красную мигающую вдали точку я указала пальцем, повернула голову, а Кирилл поцеловал и желание с серьезной несерьезностью загадать предложил.

Альтернатива падающей звезде…

И я загадала… только вот где Лавров сейчас?

- Что, думаешь, билет счастливый вытянула? – Кенгуру появляется чертом из табакерки, на лестнице, преграждает дорогу и взглядом торжествующим испепеляет.  

Вопрошает так, что следует уйти.

Развернуться и сбежать молча, есть другие выходы, не единственная лестница, но я останавливаюсь, вскидываю голову, сбрасывая третий Веткин звонок за пять минут, и интересуюсь иронично, приподнимая брови и кривя в усмешке губы:

- Почему думаю? Я уверена.

Некрасиво.

И по-хамски.

Но брать день без содержания и, выключив телефон, исчезать в неизвестном направлении тоже некрасиво.

- Дура… - Юлия Павловна против ожиданий и злости снисходительно усмехается, почти смеется и  смотрит с высокомерием. – Избалованная соплячка. Папа, мама… и ты по проторенной дорожке, не зная в жизни проблем, плывешь. Что ты из себя представляешь, пустышка? Думаешь можно надолго удержать, имея лишь смазливую мордашку и фигуру?

Нельзя, но…

- Я попробую, Юлия Павловна, - я спускаюсь, равняюсь с ней и улыбаюсь искренне.

Приторно.

До собственной тошноты.

И ее побелевших пальцев, коими она вцепляется в темное дерево перил, сторонится, давая сделать два шага, и советует с холодной яростью, не оборачиваясь и заставляя снова остановиться:

- Только не забудь спросить, почему он тебе ничего не рассказал про сегодняшний суд, девочка на пару ночей.  

- Какой суд?

Я ведусь, вырывается вопрос, а она поворачивается, глядит, наслаждаясь. И спускается теперь она, надвигается, а я отступаю и в перила сама вцепляюсь.

- Не рассказал? – Юлия Павловна вопрошает, сочувственно щелкая языком, заботливо, и поясняет заботливо, великодушно. – За халатность нашего Кирилла Александровича сегодня осудить должны, по его вине ребенок умер. Мать требует до пяти лет, по максимум... Как думаешь, почему он тебе, попрыгунье стрекозе, это не рассказал? Все еще думаешь, что занимаешь важное место в его жизни?

- Да, - я отвечаю.

Соглашаюсь странным, чужим голосом.

Сбегаю по лестнице, выпрямляя спину, не оглядываюсь больше, и Юлия Павловна бьет словами в спину, кричит вслед, перевешиваясь через перила:

- Запомни, что такие молодые однодневки, как ты, годятся только для одного. Ты ж ему ничего больше дать не можешь…

Не правда.

Нет.

Не может быть и суда тоже быть не может, потому что Кирилл не виноват, не было халатности, и дело тогда закрыли за неимением состава преступления.

Оправдали.

Так что могло измениться?!

Я почти бегу по больнице, наталкиваюсь на кого-то, извиняюсь, ненавижу длинные коридоры, нескончаемые переходы и лестницы, набираю Лаврова, игнорируя уже седьмой звонок Кветы, и ругаюсь витиевато, в духе Эля, вымещая бессилие.

Аппарат абонента… такой же зараза, как его хозяин.

Скрытный, молчаливый, самоуверенный.

Гад.

- Даха! – меня перехватывают на крыльце центрального входа.

Удерживают, не давая скатиться с крутых ступеней по инерции, и в сторону от грохочущей двери дергают. Встряхивают несильно и в глаза зелеными очами тревожно заглядывают:

- Ты чего?! Летишь, как угорелая. Тебя Кенгуру все ж укусила?

- Ромыч…

Я выдыхаю и вырываться прекращаю.

Моргаю.

И стоящий рядом с Ромкой Эльвин, что, плюя на все правила, курит, сигарету вытаскивает, хмурится и цепким взглядом меня окидывает:

- Даха, что случилось?

- Кирилл… я… я не знаю…

Понятия не имею куда кинуться.

У кого и что узнать.

Почему он мне ничего не сказал?

- Красавчик? – Ромка переспрашивает мрачнея, переглядывается с Элем.

И задать вопрос Эльвин не успевает.

Тормозит машина с шашечками, хлопает громко дверь и еще громче по всей улице разносится знакомый сердитый голос с сильно заметным от волнения акцентом:

- Рина, я тебя убью! Я… я тебя ненавижу! Какого беса ты не отвечаешь?!

Квета раздраженно щурится, бежит, прижимая к груди черную папку и перескакивая ступени, и на оглядывающихся прохожих и вечно тусующийся у входа народ внимание не обращает.

Игнорирует мой изумленный взгляд, что приковывается к ее светлой шевелюре.

Короткой.

- Ты когда волосы обрезала?!

- Вчера, неважно, - Вета морщит нос, отмахивается, тараторит, перемножая  русский и чешский, - нам надо срочно в В…Верх…неженск. Кирилла обвиняют в смерти ребенка… халь… zločinná nedbalost[1]! To je hloupé!..[2]

- Что? – Ромка с Элем спрашивают хором.

Перебивают поток торопливых фраз, что окончательно становятся чешскими, понятными лишь мне, и они требуют объяснений, а я, переставая разглядывать громоздкие и модные Веткины ugly sneakers, поднимаю голову и спрашиваю тихо:

- Когда ты узнала?

Вета запинается и на миг замолкает, чтобы перевести дыхание и признаться столь же тихо:

- На даче. Я разбирала бумаги на макулатуру, там была газета, - голову Квета тоже вскидывает, сверкает глазами и говорит порывисто, убежденно и независимо, как может только она. – Я хотела все узнать. Кирилл… он Димитрия спас, он не мог! Я не хотела тебе рассказывать, пока сама во всем не разберусь.

- Разобралась?

- Сегодня суд, - Квета выдыхает на одном дыхании.

Прижимает крепче папку, в которой – я уверена – все и даже больше на дело о халатности и чудовищности Лаврова.

Ветка – прекрасный журналист, дотошный, она умеет копать и раскапывать. Любаш прощает ей многое, закрывает глаза на фортели и месячные отсутствия и держится хваткой бультерьера не только из-за великой любви.

- Ты должна поехать, - она требует.

Выпячивает упрямо нижнюю губу и ногой для убедительности топает.

- Он мне даже не рассказал.

- Кирилл тебя оберегает, - Ветка возражает, понимая без слов, встряхивает волосами. – Он никому ничего не сказал. Он там один, Рина.

Снова.

Идиот.

Я всматриваюсь в решительность, что сверкает в Кветкиных глазах, в ее готовность потащить меня силком, потому что Кирилл спас Димку, потому что там он один и потому что он – она уверенна – во мне нуждается, ему нужна поддержка. И плевать на слова Кенгуру, что вопреки всему сеют сомнения, воскрешают мои собственные.

Квитанция права.

- Я поеду, чтоб его прибить, - я убеждаю.

Себя.

А Ромка согласно хмыкает, прокручивает на пальце брелок от машины и соглашается с мечтательной кровожадностью и предвкушением:

- Поехали убивать Красавчика. Я ему семь пересдач соматической нервной до сих пор не простил. Эль, соври что-нибудь Кенгуру.

Ромыч ему насмешливо подмигивает, хлопает по плечу и к мигнувшей приветило Toyota Land Cruiser сбегает первым.

Выруливает лихо.

И по трассе, лавируя среди машин, что подобны черепахам, несется, кидает озабоченный взгляд на время, поджимает губы в тонкую линию.

Заседание, как сообщила Ветка, началось в десять.

Два часа назад. 

- Каролина Игнатьевна… - Квета выговаривает брезгливо, кривится.

Рассказывает.

И грохочущий на всю машину рок Ромыч вырубает, слушает, сжимая с каждым словом сильнее руль, и хмурится, бросая на меня косые взгляды.

Я же отворачиваюсь к окну.

Слушаю не лайт-версию событий трехлетней давности, собираю пазлы до конца, ибо Квета, действительно, талантливый журналист.

Не хуже Лиса.

- У судьбы превратное представление о том, что является смешным, - Квитанция выговаривает слова раздельно, с непривычной задумчивостью, кладет локти на передние сиденья и кулаком подбородок подпирает. – Знаете как величают Черного Лиса в нашей прозаичной жизни? Герасим Тяпкин. Одноклассник… Кирилла. Моя разведка донесла, что в школе они не ладили. Ну точнее Кирилл на него вообще внимание не обращал, а вот Герка его не любил, завидовал оценкам, медалям по химии, что Тяпкину совсем не давалась. Он, кстати, из-за нее с золотой медали слетел, а Кирилл получил. Герка Тяпа… Он, как Ромашка, Рина.

Квета говорит серьезно.

Ассоциирует Черного Лиса напрочь с Ромашовым из «Двух капитанов» и, глядя на протянутую фотографию со светловолосым узколицым парнем, я все равно вижу вместо него…. Ромашку, рыжего, с оттопыренными ушами и совиными глазами.

- Саню с Ромашкой жизнь свела в санитарном поезде и в осиновой роще оставила, а Кирилла с Тяпой в Верх… Верхненеженске, - длинное название Ветка выговаривает с трудом, медленно, но упрямо. – Они даже приехали туда почти в одно время. Обличительные статьи про больницу и беспредел врачей у Тяпы стали фишкой, личным стилем. Ему Кирилл даже по роже один раз съездил, за что, правда, неизвестно, но за местного героя и бойца за правду народ в соцсетях обиделся.

- Мало врезал… - Ромка цедит сквозь зубы.

И, видя перед глазами статью, я мысленно соглашаюсь.

- А еще… - Ветка шумно вздыхает, смотрит на меня, произносит осторожно, - у Кирилла была невеста.

- Еще скажи, что Черный Лис ее тоже любил, - я фыркаю.

Гашу глухое раздражение.

Словосочетание «невеста Кирилла» злит, карябает, не нравится в категории абсолют, даже с глаголом прошедшего времени.

- Нет, - Квета медлит, говорит размеренно, раздражая, - у Кирилла свадьба должна была быть через неделю после… случившегося, но Надежда оказалась без веры и любви. Она… поверила Тяпе, что костер в соцсетях разжигал умело и поддерживал ежедневно, и убитой горем Каролине Игнатьевне. Невеста без места публично сказала, что Кирилл убийца и она ненавидит его. И кольцо ему в лицо кинула.

- Молодец, - Ромка восторгается совсем не восторженно.

Хвалит ёмко.

А Кветка вздыхает:

- Лис надеялся, что после такого резонанса его заметят и позовут, если не в столичные журналы, то хотя бы столицу малую, но…

- Не позвали? – я уточняю желчно.

И Ветка соглашается с не меньшей желчностью и злорадством:

- Нет, геройство местного правдолюбца не заметили. Трясли только больницу и Кирилла, тьма проверок, ответы на жалобы. У меня голова заболела, когда я увидела эти талмуды, - Квитанция жалуется, морщит нос и добавляет хмуро. – Кириллу больше всех досталось. Это… травля, по-другому не скажешь. Письма, надписи, машину сначала разрисовали, а потом сожгли. Еще его в областную приглашали, но отказали, как все случилось… И полгода – это много, я бы не выдержала. Он уехал сразу, как дело было закрыто.

- Почему снова открыли? – спрашивает, не глядя на меня, Ромыч.

Он вообще смотрит исключительно на дорогу, идет на очередной обгон, а я пристально разглядываю мелькающие за окном поля, лес и вереницы машин.

Длинные и пыльные бока большегрузов.

Почему он мне не сказал?

Не рассказал ничего, промолчал, подарил букет эустом и на руках по широкой длиной скамейке, когда возвращались домой, на спор прошелся.

Дурак.

- Каролина Игнатьевна написала жалобу, заявила об вновь открывшихся обстоятельствах, - Квета произносит неохотно, кривится, - я с ней общалась, а психиатр, видимо, нет, хотя следовало бы. Сумасшедшая дамочка. У нее непробиваемая уверенность, что виноват Кирилл. Ей проще доказать, что Земля квадратная, чем его невиновность. Она Кирилла весной увидела по новостям. Он что-то рассказывал, заведующий реанимационного отделения…

- Не вынесла душа поэта?

- Не вынесла. Тем более, что новые обстоятельства действительно открылись, - Квета задумчиво стучит пальцем по губе, размышляет. - Мамаша тогда орала истошно, что Кирилл перепутал препараты, что она лично слышала. Медсестры говорили, но… всех опрашивали на несколько раз и никто ничего подобного не сказал. Все уверяли, что помощь была оказана грамотно и своевременно. Вот только… с Кириллом тогда постоянно было две медсестры, и одна из них сейчас вдруг объявила, что Каролина Игнатьевна права и Кирилл напутал. Даже в суде готова подтвердить.

Обвинить.

И на пять лет за решетку упечь.

Я не смогу.

Или нет, смогу.

Человек может все. Он привыкает ко всему, смиряется с неизбежным, терпит, учится жить дальше через силу и себя как бы не было невыносимо.

Ждать.

Я не хочу.

До исступления, ярости, жгучей ненависти… я не хочу жить без него.

Без моего кофе по утрам, его вечных сигарет, споров, язвительных замечаний, рассказов обо всем, обезьяньих прыжков при встрече, совместного душа, сводящих с ума поцелуев, запаха, что уже стал вторым кислородом.

- Данька… - Квета зовет жалобно, касается плеча, - Дарийка, его не посадят.

Конечно, я уже слышала.

Адвокат Лаврова сам Густав Сигизмундович Лель, легенда и не из-за своего имени. Он разваливал неразваливаемые дела, выигрывал там, где проиграл любой другой бы, вытягивал невозможное и однозначно обвинительное.

Плевако двадцать первого века не меньше.

- Дах, не реви, - Ромка просит.

И я не реву.

Я смотрю на белую стелу города.

Верхненеженск.

Здравствуй, я ненавижу тебя уже.

- Если бы вторая медсестра опровергла слова этой, то было б проще, - Вета бормочет удрученно, -  но ее найти не удалось. Она тогда тоже уволилась и уехала. Пропала с концами.

- Ничего, прорвемся, - Ромка цедит ожесточенно, тормозит на светофоре и с навигатором сверяется.

Я же разглядываю.

Пятиэтажки и частный сектор.

Машины на чистых тихих улочках с липами и тополями вдоль тротуаров.

Заправка.

Парк с чертовым колесом и трибунами.

Щекастый бутуз играет в песочницу, плюхается на попу и, пока бабка всплескивает руками и мчится поднимать, сосредоточенно продолжает утрамбовывать песок лопаткой. Бежит собака, останавливаясь на красный, ждет и на такого же ожидающего велосипедиста смотрит. Гуляют матери с колясками, влюбленные парочки и дети, а две женщины стоят у «СтройМага» дискутируют оживленно и огромные сумки им не мешают.

Город… живет.

А Кирилла судят.

- Машин… не приткнуться, понаставили, - Ромка ворчит с интонацией матерого водителя, пригибается, всматриваясь, в поисках места.

Проезжает.

- Стой!

Я кричу, а Ромка ударяет по тормозам.

Ругается замысловато, но… не слышу.

И не вижу.

Вываливаюсь на очередную тихую улицу, где метрах в пятидесяти от меня за кованой оградой и кустами акаций возвышается с флагами здание суда, пробираюсь между припаркованными машинами на тротуар, останавливаюсь, ибо ноги в первый раз наливаются свинцовой тяжестью, как пишут в книгах.

Не идут.

И кто-то из прохожих, выговаривая сердито про соленые столбы посередь дороги, задевает плечом, пихает, но… все равно.

Я не могу оторвать взгляд от Лаврова.

Он не замечает меня.

Курит привычно, привалившись к капоту своего обожаемого монстра, щурится не менее привычно и иронично, разговаривает с пузатым дядечкой в круглых очках и с блином залысины на макушке, в коем по фотографиям Кветы я признаю Петра Васильевича, бывшего главного врача, его сняли с должности.

Дали народу требуемую кровь.

А сегодня?

Если Кирилл стоит тут, то… оправдали?

- … вишь разговаривают, как ни в чем не бывало…

- … да понятно, что виноват. Ай… своих просто завсегда прикрывают, а девку бедную запугали, вот и отказалась от слов…

Идущие мимо меня две бабки, злобно оглядываются, переговариваются громко и от их слов я вздрагиваю, не слышу продолжения, но мне хватает и этого.

И они не правы.

Не виноват.

И как ни в чем не бывало Кирилл не стоит.

У него скупые движения, четко выверенные, а на лице застывшая каменная маска равнодушия, безразличия и непробиваемого спокойствия.

Хладнокровия, которое я видела только в ночь аварии.

И шаг к нему делается сам, второй, а на третий разрывается вибрацией и «Leb' deine Träume»[3] мой телефон, заставляет подпрыгнуть, а Кирилла обернуться.

Увидеть меня.

Дать трещину хладнокровию, невозмутимости и выдержке.

И, отвечая не глядя, я не могу оторвать взгляд от его глаз, выражения лица, что говорят обо всем, дают ответы раз и навсегда на все мои сомнения и мучительные вопросы.

Без слов общаться можно.

Без слов самые важные диалоги, и взволнованно-радостный голос мамы в динамике звучит фоном, неосознаваемым.

Не понимаю.

Не верю.

И переспрашиваю растерянно:

- Что?!

- У Димки появилась реакция на свет, Данька…

Мама кричит, говорит взахлеб, подобно Ветке, рассказывает подробности, смеется, плачет и снова торопливо говорит, уверяет, что теперь все точно будет хорошо.

Будет.

Я улыбаюсь, и за слезы мне первый раз не стыдно, без разницы, что их видит удивленный и замолчавший на полуслове Петр Васильевич, плевать на оборачивающихся прохожих и их жадное любопытство.

Я поздороваюсь с Петром Васильевичем, представлюсь, скажу спасибо за все, что он сделал, но сначала остановлюсь в шаге от Кирилла, посмотрю и, сделав последний шаг, встану на носочки, чтобы обхватить за шею и прошептать тихо, только для него:

- А Димка из комы выходит. Ты его вытащил…

[1] Zločinná nedbalost (чеш.) – преступная халатность

[2] To je hloupé (чеш.) – это глупость.

[3] «Leb' deine Träume» (нем.) – «Живи своими мечтами», песня немецкой поп-рок группы Luxuslärm.