Глава 39

- Мизер[1], Дарья, - Алла Ильинична объявляет торжественно.

Не прячет хитрой улыбки.

И я фыркаю, насмешливо предрекая:

- Чистый?

Заламываю брови, а она щурится, дает себе пару секунд, прежде чем согласно кивнуть:

- Чистый.

Посмотрим.

Давать получить десять очков из оговоренных двадцати я без боя не намерена. Тем более в чистую.

Меня тоже учили играть в преферанс.

- Вист, Алла Ильинична, - я соглашаюсь, пусть и не по правилам, откидываюсь на спинку стула.

Улыбаюсь не менее коварно и… отвлекаюсь.

Не только жена, скатерть, шум и жадность – злейшие враги преферанса. Моя Авария тоже. Она подкрадывается незаметно, царапает по ткани джинс, привлекая внимание, и пестрый носок, активно виляя хвостом и пятясь задом, с меня пытается стащить.

- Ты ж мишка… - я откладываю карты, произношу с несвойственным умилением что-то среднее между «мишкой» и «мышкой» и на руки четырехлапого ребенка беру.

Смотрю в преданные черные глазёнки.

И чувствую, что уже по левой ноге, скребет второй диверсант, скулит обиженно и гавкает возмущенно, задирая медвежью башку песочного окраса.

Не удерживает равновесие и на бок плюхается.

- Иди сюда, чудовище, - я фыркаю и его тоже поднимаю.

Прижимаю к себе и Алле Ильиничне, что на слишком быстро подросших и потяжелевших щенков взирает с нежностью и теплотой, провокационно улыбаюсь:

- Уверены, что не хотите оставить себе?

- Деточка моя, - она выговаривает манерно, поправляет кокетливым движением накрученный тюрбаном пестрый платок, - не при моем давлении иметь в квартире активную молодежь. Слишком утомительно для такой старухи, как я. Молодым с молодыми.

Алла Ильинична показательно сетует.

И я смеюсь, ибо больные старухи уже успели виртуозно обеспечить меня неплохой горой[2], поэтому словить мизер, вручив взятку, теперь дело чести.

Марьяж[3] мне в помощь.

А кутята во вред.

- Как Кирюша отнесся к пополнению в семье? – Алла Ильинична вопрошает с любопытством, тянется к лежащему на краю стола черепаховому портсигару.

Я же неловко перехватываю взятые снова карты, не роняю их, рассыпая по полу, только чудом, потому что… странно.

Непривычно.

Слышать семья, про себя и Лаврова.

Семья?

Наверное, да, нет и… да.

У нас… собака.

Общая.

Пусть Кирилл и кривился два дня, что собаки – алабая, Дашка! – в квартире не будет. Ругался, что гулять с хвостатым чудовищем будет некому. И еще сильнее ругался, когда тайно принесенное чудовище в компании второго чудовища тайно сгрызло ему ботинки.

Прочитал длиннейшую лекцию, кою не пропустила б ни одна цензура, двум поникшим мордам с запредельным раскаяньем в черных глазах, споткнулся на очередном виноватом взгляде и бессильно махнул рукой.

Выдвинул условие, что, выбранного мной, черного кутенка звать SOS не будем, и после долгих споров мы сошлись на Аварии, попутно выяснив, что я ничегошеньки не понимаю в собаках и их именах.

- Он был рад, - я выразительно хмыкаю и злейших врагов преферанса на пол все же отправляю, наблюдаю искоса, как они покачиваются.

Путаются лапы.

И Алла Ильинична насовсем отдавать щенков пока отказалась, непреклонно объявив, что дети для жизни с болванами вроде нас еще не выросли.

Морально не готовы.

- Кому вы второго? – она интересуется невзначай, вынимает пахитоску и вопросительно на нее кивает, морщится, объясняя и цитируя. – Не кури никогда, Даша. Курение – это цепь унижений, все время надо спрашивать у кого-то разрешение.

Она смотрит исподлобья.

Лукаво.

Подначивает.

Как и с вопросом на лестничной площадке про умение играть в преферанс. Положительного ответа Алла Ильинична не ожидала, а я не ожидала, что она окажется старой приятельницей тети Глаши, коя меня в преферанс и учила играть.

Чиркала также независимо сигарными спичками и дымила грациозно.

- Ахматова, Алла Ильинична, - на вопрос в ее глазах я отвечаю, добавляю, помедлив, на вслух заданный. – Димке, песочного отдадим Диме.

- Как он? – она затягивается, смотрит пронзительно.

И неуместным ее вопрос не кажется.

Не вызывает удивление осведомленность обо всем на свете.

Не раздражает.

- Поправится, - я говорю уверенно.

И карты перед глазами туманятся, общая палата реанимации видится отчетливей. Димка…  нормально, если нормальным можно считать полуторанедельную кому и стабильно тяжелое состояние. Впавшие щеки и провалы глаз, утыканные иглами руки и введенные куда только можно и нельзя трубки.

Впрочем, можно считать, следует. Нам… повезло, как отстраненно и решительно сказала мама, вернувшись с похорон Алёны и в спальню прошла, не раздеваясь и ни на кого не глядя. Па же только вздохнул и ссутулился первый раз в жизни.

- Больше часа не думай, Дарья, - Алла Ильинична напоминает с иронией, постукивает по перевернутым открытым картам тонкими пальцами.

Дает время запомнить.

Записать.

Вот только не записываю. На десяток с небольшим карт моей памяти хватает, и, рассматривая разложенный передо мной веер, я пытаюсь просчитать какие две карты выкинет Алла Ильинична.

Какие бы карты выкинула тетя Глаша?

- Я сегодня первый раз провожала на поезд, - я произношу задумчиво, наблюдаю, как соседка Лаврова неспешно собирает свои карты.

Делюсь.

Утренним туманом и прохладой, запахом креозита и подземной сыростью из вокзального перехода, солнцем, только опалившим горизонт на востоке, и чернотой медленно уходящей ночи на западе.

Лязгом состава.

Редкими пассажирами, что все равно толпятся, толкаются и суетятся. Прощаются громко, перебивая друг друга быстрой речью, словно боясь не успеть сказать самое важное, обнимаются и смеются, утирая слезы.

Мы же молчим.

Точно зная, что самого важного сказать невозможно.

Рассматриваем друг друга, словно в первый раз.

Заново, как тогда, в первый день, без месяца два года назад.

- Помнишь первое сентября? – мысли сходятся, и Нина хрипло интересуется, опережая.

- Помню, - я заставляю себя улыбнуться, продолжить, - суббота была. У всех линейки и знакомство.

- А у нас сразу пара в больнице.

- На которую даже препод на явился.

- Прождали в холле.

- И узнали, что Аглая Викторовна, незабвенная, заменяет и ждет битый час нас вон в том зале, что на пятом этаже соседнего корпуса.

- Который мы должны были найти с помощью третьего глаза.

- А Женька в обморок во время ее обличительной речи упала.

- Аглая испугалась больше всех.

- Мы по этажам побежали.

- Подняли на уши всю больницу.

- Даже реанимация в итоге прибежала.

- А Женька сама в себя пришла, - Нина улыбается, сжимает до побелевших пальцев ручку чемодана, оглядывается на вагон и проводницу, что зычно объявляет об отправке поезда «Москва-Барнаул» через пять минут. – Даш… ты скажи нашим.

Про академ.

И поезд на Алтай, а потом еще на автобусе до глухой деревни, где пустует дом Аниных родственников.

Идея уехать была ее.

- Скажу, - я обещаю.

А проводница просит всех провожающих покинуть вагон и зайти тех, кто уезжает. Поезд отходит через три минуты.

- Прости, что так, - Нина снова оглядывается, поворачивается, чтобы обнять порывисто и крепко, прошептать, глядя на слепящее солнце за моей спиной, - и спасибо за все. И нашим… извинись.

За молчание.

Почти побег без прощаний и объяснений.

- Они поймут, - я говорю твердо.

И мы цепляемся до последней минуты, за которой следует гулкость опустевшего перрона, скрывающийся за поворотом хвост состава и оглушительное непонимание.

Растерянность.

Отряд не заметил потери бойцы… ложь.

Без Нины будет по-другому…

- Ей надо время, Даша, - Алла Ильинична говорит не менее задумчиво, подбирает слова и перебирает карты, сносит две ненужные, - иногда уехать это тоже выход.

Единственный и лучший.

- Я… понимаю.

Или скоро пойму.

Мне тоже нужно время.

- И не кисни, - она смотрит строга, приказывает.

- Не кисну, - я фыркаю и с ходом решаюсь.

Кладу на изумрудное сукно.

- Действительно, не киснишь, шельма, - Алла Ильинична бормочет недовольно и выброшенного мной короля рассматривает досадливо.

- Иногда везет и в картах, и в любви? – я старательно ехидничаю.

И смеется уже она, бархатно.

Соглашается.

Тянется лениво, забирая взятку, и преф продолжается.

До закрытой пули.

Трех часов, что отбиваются напольными часами фирмы самого Беккера, напоминают о делах, и я прощаюсь, тормошу Аварию и Димкин безымянный подарок, обещаю непременно прийти еще и расписать пульку.

Ухожу до дверей квартиры.

И лежащую у порога газету, что свернута и перевязана черной лентой, рассматриваю удивленно и растерянно, читаю на автомате и привычке черный броский заголовок.

Перечитываю.

И не понимаю.

Не хочу понимать, но… рука тянется сама, поднимает «Вестник Верхненеженска», и лента ядовитой змеей соскальзывает на пол, разворачивается первая полоса газеты со скандальным заголовком на серой старой бумаге с удушливым запахом краски, что заполняет всю квартиру, заставляет задыхаться.

И к окну я бросаюсь, открываю торопливо, роняя забытого на подоконнике Оруэлла, и вываливаюсь почти наполовину.

Дышу.

Жадно, глотая, но в груди жжет, раздирает до боли и сжатого сердца, грохочет в ушах набатом.

От запаха или слов.

Черный Лис, оказывается, умеет убивать ими виртуозно, уничтожать насмешливыми фразами и риторическими вопросами под занавес бить вместо контрольного в голову.

Десять баллов по пятибалльной шкале.

Талантливый журналист.

Я сползаю на пол, и оцепенение не отпускает, давит тишиной квартиры и обрывки фраз воскрешает.

Собирает пазл из резко оборвавшегося рассказа Ани о работе Кирилла в спокойном и тихом Верхненеженске, проклятий и ненависти черной незнакомки, скупых слов самого Лаврова и встречи с Черным Лисом в «Зажигалке».

Дополняет картину об «Убийцах в белых халатах».

Заставляет встать и ноутбук открыть.

Найти.

Прочитать.

И даже видео посмотреть.

Он ведь смог, там, а я, тут, тем более.

Тоже молча, и прокушенная до крови губа не считается. Мелочь по сравнению с плевком в лицо, сожженной машиной и тоннами гадости в соцсетях.

«Халатность от халатов» – апогей острот и каламбура, в коих так легко упражняться в комментариях.

Поливать грязью, призывая все кары небесные и предлагая расстрелять, утверждать о безграмотности и непрофессионализме.

Бездействии, из-за которого Елисей Савицкий, шести лет, провел больше часа в приемном покое, и только после звонка главному врачу был поднят в реанимацию, где к нему тоже никто не подходил.

Наплевал доблестный врач Кирилл Александрович Лавров на маленького ребенка, не заинтубировал своевременно, нахамил несчастной матери, выставил из реанимации, а после напутал с препаратами, вводя зачем-то в искусственную кому.

Убил.

Нарушил все возможные и невозможные даваемые врачебные клятвы, не спас, хотя это было возможно.  

Тварь.

Самое приличное и доброе в адрес замечательного доктора Кирилла Александровича Лаврова, что через полгода после грандиозного скандала на весь город и местное СМИ уволился и уехал в неизвестном направлении.

Подтвердил, раз сбежал, свою вину.

- Три года прошло…  - я разглядываю дату вверху страницы.

Перевожу взгляд на черно-белую фотографию Лаврова для наглядности и знания злодея года в лицо. Красивая фотография для злодейского злодея и убийцы детей.

Морального урода, у которого все куплено и схвачено.

Ибо оправдали.

Не нашли состава преступления и даже дело возбуждать не стали. Не упекли за такое, хотя стоило и на всю жизнь.

За-слу-жил.

Поворачиваются ключи со скрежетом в дверном замке, отвлекают от улыбки, что оказывается была когда-то по-мальчишески лихой, и в коридор я пробираюсь на ощупь.

С мыслью, что как там он больше никогда не улыбнется.

Той улыбки мне не увидеть.

- Дашка…

Теперь тоже есть улыбка.

Родная, нежная, радостная.

И все ж жесткая.

А закадычный друг Стива по-мальчишески лихо улыбаться не разучился. И я встряхиваю головой, даю себе пять минут на счастье и уже привычно повисаю на Лаврове обезьянкой, обхватываю руками и ногами.

- Я играла сегодня с Аллой Ильиничной в преферанс, - о прошедшем дне я докладываю бодро и с хорошего, расстегиваю его рубашку, пока меня несут в сторону ванной.

Тормозят от моих слов и вопрошают подозрительно:

- Ты ведь не проиграла ей нашу квартиру?

- Что?! – я возмущаюсь от подобного неверия в меня и кулаком в знак протеста и негодования ударяю по плечу. – Лавров, ты… да я…

- Чего? – он смеется.

- Я, между прочим, ей на мизере взятку дала, - я шиплю рассерженной кошкой, пропускаю момент, когда остаюсь с распущенными волосами и без футболки. - Понимаешь?!

- Да, я связался с аферисткой и картежницей, - Кирилл хохочет, прижимает к стене.

Перехватывает руки.

И губы накрывает своими.

Дразнит и требует.

Путает мысли, что разлетаются стремительно вместе с одеждой, отступают, давая час или два.

Вечер.

И возвращаются лишь ночью, скользят лунным светом по краю сбитой постели, будят пустотой и холодом.

Одиночеством.

Говорят, на привычку нужен двадцать один день, но мне хватает и пары ночей, чтобы привыкнуть к руке Кирилла на мне, переплетенным ногам и твердой груди за моей спиной.

Сродниться с ощущением… правильности.

И осознать, что по-другому уже быть не может.

- Ну и где тебя носит, Кирилл Александрович? – я бурчу приглушенно и в его подушку, перекатываюсь и сажусь, свешивая ноги.

И голову, дабы поглядеть на дикие тапки с единорогами… фиолетовыми, новыми, купленными… домой, как сказал Кирилл.

Посмотрел внимательно, но я не возразила.

Фиолетовые единороги домой.

Мне легко это и сказать, и подумать, засчитать его квартиру окончательно и своим домом, в котором будут дурацкие тапки, раскрытая забытая книга на спинке дивана, его футболки и домашние рубашки на мне.

Что застегиваются на ходу, пока я спускаюсь босиком вниз, ступаю неслышно.

Ищу.

Нахожу в кабинете, что заполнен запахом сигаретного дыма.

Кирилл в одних джинсах, стоит у окна, курит.

Не поворачивается.

И в неровном свете полной луны широкая спина с прорисованными мышцами и линиями татушки манит еще больше, тянет неодимовым магнитом, заставляя подойти, обнять, утыкаясь лицом между лопатками, замереть.

- Газета в гостиной… - он говорит тихо, напрягаются мышцы, и я крепче сцепляю руки на его талии, прижимаюсь щекой, не отпущу. – Ты… ничего не спросила.

- Спросить? – я интересуюсь со смешком, скольжу губами по солоноватой коже.

И это гораздо интересней разговоров.

Мыслей о всей прочитанной сегодня грязи.

- Там сказано, что я убил ребенка, - Кирилл все же выворачивается, поворачивается и смотрит пристально.

- А еще говорят, что летающие тарелки существуют и земля на самом деле плоская.

- Дашка… - он хмурится.

А я вздыхаю.

- Я не верю и никогда не поверю, что ты мог халатно отнестись к работе. И мне плевать, что напишут все газеты мира и прокричат даже очевидцы.

Кирилл молчит, и нахмуренный лоб мне не нравится.

Нервирует непроницаемый и странный взгляд.

О чем он думает?

- Я могу лишь спросить: зачем ты встречался с этой скотиной в клубе и почему вдруг все решили всё это вспомнить сейчас?

Принести газету.

Прийти.

Каролина Игнатьевна Савицкая, убитая горем мать и знаменитая в Верхненеженске ведущая на местном канале.

Еще руководитель благотворительной организации.

Ее словам поверили безоговорочно, прониклись текущими по лицу слезами вперемешку с тушью и ужаснулись стенам больничного коридора на заднем фоне.

Кто записывает видео, когда ребенок умирает в реанимации?

- Герка, как всегда, хочет славы и денег, сенсации, - Кирилл хмыкает, перестает гипнотизировать глазами и на подоконник, ворча про холодные и босые ноги, усаживает.

Отходит, доставая зажигалку и вытряхивая из пачки сигарету.

- А Каролина Игнатьевна… - он кривится, как от зубной боли всех зубов сразу, и зажигалкой щелкает, - дура, прости господи…

Лавров затягивается, сузив глаза, подходит, вставая сбоку.

Не смотрит, разглядывая освещенный фонарями двор.

- Получить ординатуру даже с высокими баллами сложно, одно-два места на… тысячу? Две? Мне не светило ни на бюджет, ни на контракт. Оставалось целевое, достижимое. Ехать отрабатывать заплаченные за тебя деньги в небольшой город, покинув нашу столицу, - он желчно усмехается, ибо столица слишком условная, не Москва, но и не один из многих районных городков, где одна больница на весь район, - на целых два года, мало кто согласен... Петр Васильевич, главврач, принял меня лично и с распростертыми объятьями. Проучили, я вернулся и… остался. Стива пальцем у виска крутил долго.

Звал вернуться после отработанного по договору срока и в приличное денежное место обещал помочь устроиться.

- Ника уже тогда сама начала работать, Вик еще раньше. Без меня справлялись, а мне на жизнь хватало. Да и… опыт не сравнится с денежным и спокойным местом. Большему учишься.

Кирилл замолкает, выдыхает медленно облако дыма.

И от его далекого взгляда сжимается сердце, впиваются пальцы в край подоконника.

Не хочу, чтоб он снова вспоминал.

- У парня астма была, уже несколько лет. Лечение, всё, расписано и назначено, но… врачи ничего не понимают, Каролине Игнатьевне, как астматику со стажем, чем лечить родного сына было знать лучше.

И на приемы ходить необязательно, наблюдаться смысла нет, умного врачи ничего не скажут. Лишь в который раз настойчиво посоветуют убрать собак, чья шерсть обостряла, вызывала приступы удушья. Но… у нее ведь не было удушья на любимых собак, значит и у Елисея не от этого.

Кирилл ругается приглушенно, виртуозно, и челюсти на миг сжимает.

- Ребенку в тот день совсем плохо стало. Она испугалась и скорую вызвала, но от госпитализации отказалась, объявив, что в местный клоповник сына вести не даст. В нашей больнице только умирать… Отказ написала, а вечером сама его притащила в приемник. Он уже задыхался, мы его сразу в реанимацию подняли и на аппарат. Эта дура следом бежала, орала благим матом, мешала.

И к федеральному закону, что визиты родственников в реанимации допускает, взывала.

Ее пустили.

- Не подходили… - Кирилл криво усмехается, - скорее не отходили. Он у меня за час две остановки сердца выдал. Мамашу вытолкали в коридор, некогда ей было объяснять. Медицина катастроф прилетели, у нас ведь маршрутизация. Они его в детскую областную должны были доставить, но не успели.

В третий раз завести не удалось.

- Из всего этого правда лишь в том, что я ее выставил из отделения, - Кирилл садится рядом, сминает третий по счету окурок в забытой кружке. – Мы по закону имели право во время реанимационных действий. И я понятия не имею, откуда она взяла все остальное. Кто и что ей успел наболтать.

Он морщится.

- Но она вбила в голову, что виноваты мы, я. Мы должны были спасти, можно было б спасти… можно, если б она ему беродуал, прописанный ситуационно, ежедневно не давала, если б в тот день суточную дозировку не превысила бы, даже если б она еще днем его со скорой привезла, шансов было б куда больше. У него легкие на вскрытии, как у хроника были.

Кирилл досадливо замолкает, и очередную сигарету я перехватываю.

Отбираю зажигалку.

- Ты после этого уехал в Кот-д’Ивуар?

- Сбежал.

- Дурак.

- Мне иногда начинает казаться, что она права. Я виноват, что чуть больше, что-то еще и он бы выжил.

- Что?

- Не знаю.

Кирилл притягивает к себе, утыкается лбом мне в живот, и я неторопливо перебираю его пряди, мягкие и почти черные в полумраке.

- Почему она объявилась сейчас?

Я повторяю свой вопрос и на долгое молчание перед ответом внимание не обращаю.

- Не знаю, Дашка.

[1] Мизер — игра с целью не взять ни одной взятки.

[2] Гора — участок на чертеже для записи штрафных очков играющего.

[3] Марьяж — король и дама одной масти. Является 95%-ным гарантом одной взятки.