Глава 38

Ника с Виком прилетают в два, а в час звонит Кирилл и сообщает о совещании.

Срочном.

Важном.

Требующим его присутствия в обязательном порядке.

И по дороге в аэропорт, где мы и должны были встретиться, я выслушиваю это молча, кошусь в зеркало на глядящих в окна сусликов. Они разглядывают, стоящий с двух сторон неприступными стенами, хвойный лес.

Ждут обещанный большой-большой сюрприз.

- Даш, я понимаю, как это выглядит со стороны, - Лавров буркает сердито, поскольку получается оправдательно, а оправдываться он не любит.

И посвящать в свои дела тоже.

- Нормально, - я хмыкаю, - мы справимся.

Я справлюсь и познакомиться со всей его семьей в лице сестры и ее мужа смогу сама. На это моего мужества хватит, и обижаться на Кирилла я не стану.

Бессмысленно.

Па пропустил мой выпускной, его официальную часть и мое торжественное награждение, ибо с крыльца роддома его развернули и о сложных родах доложили. Выбор между праздником и чьей-то жизнью был очевидным.

Мама не явилась на знакомство с Лёнькиными родителями, поскольку телеконференцию перенесли на шесть вечера, а Марта Петровна на это же время забронировала столик в ресторане с твердой уверенностью, что нормальные люди в шесть уже не работают.

- Даш…

Кирилл начинает настороженно, и я его со вздохом перебиваю:

- Я не обижаюсь, не злюсь, не воплю и вопить не собираюсь. Цени, Кирилл Александрович, тебе досталась идеальная девушка, которая слово «надо» слышит и понимает с первого раза.

- Самомнение у нее тоже идеальное, - он насмешливо фыркает.

Улыбается, переставая хмуриться.

Стопроцентно, пусть я этого и не вижу.

- А то, - я смеюсь.

И сусликам, что крутят головы и смотрят, вопросительно задрав брови, весело подмигиваю. Не слушаю заходящееся все быстрее в волнении сердце.

Нет.

Я не волнуюсь.

Совсем-совсем.

Я ношусь, вызывая общественное осуждение и порицание, вместе с сусликами по залу прилета, хохочу, кружу монстров, прилипаю к стеклянной стене и, задрав головы, указываю на взмывающий в небесную синь самолет.  

- Даша, - Ян дергает меня за край кожанки поверх платья, что выбиралось долго и придирчиво, привлекает внимание, - ну скажи кого мы встречаем?

- Увидишь.

Улыбка выходит загадочной, и суслик губы недовольно кривит:

- Ты это уже говорила.

- Осталось совсем немного, - я прижимаю его к себе.

И даже не вру.

Нужный нам рейс уже приземлился, прибыл вовремя, и в шумный и галдящий на, кажется, всех языках мира пестрый поток людей я всматриваюсь, ищу взглядом.

Темно-русые, как у брата, волосы, спадающим каскадом до поясницы, серые глаза и плутовскую улыбку, что озаряет часто моськи сусликов. Подвижное даже на фотографиях, на которых я только и видела Нику, лицо. Полные чуть изогнутые губы и шрам черточкой над ними справа от качелей в детстве.

В своем воображении я прорисовываю Нику до мелочей, знаю ее и не ожидаю, что суслики, расцепляя наши пальцы и вырывая ладошки, с оглушительным: «Мама!» понесутся к совсем другой женщине.

Светлые волосы, выгоревшие, ультракороткие.

Смуглая кожа.

И никаких щек.

Я узнаю ее по лукавой улыбке и серым глазам на худом изможденном лице. Они, глаза, расширяются, вспыхивают, и сусликов Ника подхватывает на лету, опускается на колени и покрывает их лица быстрыми поцелуями, отстраняет, разглядывает жадно и снова к себе притягивает, сжимая.

Она что-то говорит им, шепчет, и смотреть на бегущие дорожки слез неудобно.

Слишком личное.

Чужое.

И я отворачиваюсь, ищу такси, уткнувшись в телефон и… и неправильное чувство ревности пытаюсь задавить. Кажется, за этот месяц я слишком привыкла к монстрам, к тому, что они хоть и бесящие, неугомонные и раздражающие, но наши.

Мои.  

Ника и Вика.

Все, книжек по вечерам не будет, а утром не будет танцев Даши вокруг ванной и часовых чисток зубов монстров, что – я уверена – успевали под мои вопли постичь нирвану, иначе откуда в них было б столько медлительности и невозмутимости на выходе.

- Даша?

Кто-то осторожно касается плеча, и оборачиваюсь я быстро, запрокидываю голову, чтобы увидеть худое и узкое тоже загоревшее сверх всех приличий лицо. Сверкание в лучах солнца стекол очков, еще более заостренные скулы и длинный нос.

Суслики на отца не похожи и все же похожи.

- Я – Вик, - он улыбается открыто, какой-то беззащитной улыбкой, что против воли требует улыбнуться в ответ, и жилистую руку, перехватывая костыли, протягивает.

- Наш папа! – Ян высовывается из-за его ноги, произносит с невозможной гордостью, и, глядя в его лучистые от счастья глаза, я выдыхаю.

Перестаю ревновать, и руку крепко пожимаю, улыбаюсь искренне, подошедшей с болтающей Яной на руках, Нике.

Улыбаюсь чуть смущенно.

И все же теряюсь.

Мы вообще на «ты» или «вы»?

Как мне с ними общаться?

Бравировать перед Лавровым, однако, было куда легче.

- Мой братец все та же вечно занятая дубина, - Ника начинает первая и с неожиданного, и руку, как и ее муж, протягивает, - я – Ника.

- Даша.

- Кирилл или Кир?

Сбивающий с толку вопрос звучит непонятной проверкой, каверзным вопросом экзаменатора на повышение оценки. И сердце тревожно замирает, не дает ответить сходу.

Я уверена в своем выборе, ответе на сто, но… он кажется слишком простым и от него зависит слишком многое, чтобы сказать сразу, поэтому в знакомую насмешку серых глаз вглядываюсь, досчитываю до пяти и все же отвечаю:

- Кирилл.

- Мы подружимся, - Ника говорит уверенно.

Не оставляет сомнений под смех Вика.

Ему же вторят суслики, требуют внимание, говорят взахлеб, перескакивают, призывают меня в свидетели всех архиважных событий, закидывают вопросами родителей. И посреди шумного и суетливого зала время теряется, улетают с очередным самолетом за стеклом смущение и неуверенность, приземляется лёгкость.

Ощущение, что знакомы мы давно.

И не надо выверять каждую сказанную фразу.

Они – свои, и лишь приехавшее такси напоминает о себе и времени вибрацией телефона, вызывает сожаление. Расстройство мировых масштабов сусликов, что уговаривают меня поехать к ним. Я еще не видела их домика, тарзанки и кукольного дома Яны.

И мне обязательно надо все это увидеть и непременно сегодня.

Ника их поддерживает, но в ее глазах, припыленная дюнами, усталость далекого жаркого города чужой страны. И я отказываюсь, качаю головой и от машины отступаю.

- Ты вредная, как братец! - Ника говорит в сердцах.

- Я сама по себе вредная, - я возражаю с улыбкой и второму подъехавшему такси, что избавляет от дебатов с не менее вредной Никой, радуюсь.

Отступаю спиной вперед.

Машу на прощание, прилипшим к стеклу заднего сидения, сусликам.

И от невеселых мыслей, что мелькают вместе с первыми высотками окраины, меня отрывает звонок Лины.

- Даха, моя замечательная, - бодро, а от того подозрительно начинает без приветствий любимая староста, - а ты сейчас где?

- Тебе геолокацию с какой позиции? – любимый и доставший Лину вопрос Вано, коим он ей отвечает на утренние побудки, я задаю с удовольствием, дразню и настроение себе поднимаю.

- С позиции улицы, - Лина шипит недовольно.

Угрожает жестокой расправой, и я со смехом сдаюсь:

- Я у «Сим-Сима», на въезде. Из аэропорта еду.

- Так… - Лина протягивает задумчиво, - до «Самоцвета», если по объездной и на Московскую близко ж будет?  

- Минут двадцать, а что?

- Можешь к Нине тогда заехать? – Лина интересуется, просит и поясняет обеспокоенно-сердито. – Я ей полдня пытаюсь дозвониться ни ответа, ни привета. Тишина по всем фронтам. У нас Кенгуру сегодня манипуляции принимает, она б не стала прогуливать.

- Может опять со своим принцем женатым поругалась? - я предполагаю, вспоминая прогулянный зачет весной.

Из-за Глеба Борисовича она прогулять могла бы и госы с концом света в придачу.

- Может… - Лина соглашается эхом, вздыхает тяжело, - скорее всего, поэтому, если она дома сидит и рыдает, то гони ее взашей сюда. Пытки Кенгуру в самом разгаре, мы ее до часу прождали и уйдем отсюда только когда сдадим.

- Сейчас, сопровождение на казнь мое любимое хобби, - я фыркаю и, опустив телефон, называю водителю новый адрес.

Вилонова, 34.

Пятый подъезд.

Квартира незабываемого Глеба, что была куплена специально для Нины. Остановка на автобусе до второго корпуса, три на трамвае – до третьего.

Близко.

И охраняемо, поэтому таксист высаживает меня у шлагбаума, оставляет, и полдома я обхожу, успевая вспомнить универсальный код домофона, что не работал со времен царя Гороха и открывать соглашался только в ответ на первые числа последовательности Фибоначчи.

Нина с серьезной невозмутимостью уверяла, что в этом скрытый смысл и важная часть теории заговора. Или лепта одного из многих тайных обществ.

Ноль, один, один, два, три…

Загадочное послание масонов или иллюминатов отзывается противной и забытой трелью, и тяжелую дверь я с силой тяну на себя, попадаю в полумрак и холод подъезда. И, глядя на ждущую у лифта молодую пару с коляской, с внутренним вздохом поднимаюсь к лестнице и по лестнице.

Четвертый этаж – не пятый в нашем любимом корпусе с высоченными потолками.

Поднимусь.

- Профилактика варикоза тебе в помощь, Дарья Владимировна, - и с лучшим человеком на свете поговорю. - Похвастаешься в сентябре Байкеру, что лето провела не тюленем на диване, как все. Получишь сто баллов и не будешь ездить со всеми на отшиб мира в почившую миром еще лет пятьдесят назад лыжную базу наматывать круги по заросшему травой стадиону.

Определившись с коварным и гениальным планом, я останавливаюсь на площадке четвертого этажа и соображаю, вспоминая единственный визит сюда: длинный коридор направо – это к лифту и трем квартирам, налево – сразу в закуток с еще двумя квартирами.

Мне… мне налево и дверь, что прямо.

Открыта.

Ибо на золотую ручку я, поправляя ремешок невесомых босоножек, опираюсь, а она опускается, проваливается, утягивая за собой и приоткрывая дверь.

Впускает на лестничную клетку далекие и тихие отголоски «Арены» любимой Ниной Линдси Стирлинг, что в утопающей тишине пугают, заставляют, оглянувшись, шагнуть нерешительно внутрь квартиры.

Позвать с порога:

- Нина!  

Зеркало, повешенное слева, отражает меня, загнутый коврик, раскиданные по светлому ламинату кислотно-зеленые кеды, а желтый шарф крупной вязки змеей свисает с верхней полки распахнутого шкафа.

С правой стороны кухня-гостиная в изумрудно-бежевых тонах, прямо – открытая дверь ванной и разбегающийся коридор: налево – спальня, направо – кабинет, спортзал и гостевая спальня в одном флаконе.

В зависимости от надобности.

- Нина!

- Ты чего кричишь? – она появляется внезапно, белым приведением из кухни-гостиной, смотрит равнодушно, цепляясь пальцами за косяк дверного проема, и спрашивает безразлично.

Заставляет покачнуться и выругаться.

- Ты совсем обалдела? – я рявкаю, и бешено стучащее сердце пытаюсь успокоить. – У тебя дверь открыта, полный разгром и ты не отвечаешь! Ни мне, ни Лине. Она до тебя полдня достучаться везде пытается!

- А, - Нина зевает, пропускает привычно вопли мимо ушей и, шаркая огромными мужскими тапками, в кухню обратно уходит.

Я же иду следом.

Отпинываю, вымещая страх и злость, ее кед.

- Я задремала, голова ужасно болит, - на изумрудный диван Нина забирается с ногами, теребит кисточку пледа, что в тон обивке, и, подняв голову, апатично сообщает. – Мы расстались с Глебом. Совсем. Он понял, что любит ее.

- Кенгуру причина прогула не устроит, - я хмурюсь и ее разглядываю.

Вглядываюсь в чрезмерную бледность, бисерины пота на лбу.

Дрожащие пальцы, что комкают край пледа.

Отсутствующий взгляд.

- Нина, ты как себя чувствуешь?

- Нормально, - она шелестит на выдохе, ложится на бок, подтягивая колени и плед, - спать только хочется из-за головы и морозит немного. Сначала было жарко, а сейчас холодно. Зачем ты надела шляпу мушкетера, Даш?

Длинные ресницы дрожат, закрывают глаза.

И сумасшедший вопрос заставляет вздрогнуть второй раз.

- Нин, посмотри на меня, - я приближаюсь к дивану, опускаюсь на корточки. - Нина!

Я встряхиваю ее за плечи.

Раз.

И еще.

Пока она не морщится болезненно и глаза не открывает, смотрит с едва тлеющим раздражением на дне прозрачно-голубых непривычно тусклых глаз.

- Ты пила что-то? Нина!

- Не шуми, голова… - она кривится, и по щеке скатывается одна слеза. – Что ты все кричишь, Дашка? Глеб кричал, сейчас ты…

- Что ты пила?

- Глицин, отстань.

Длинные ресницы снова слипаются, но Нина внезапно резко вскидывается, отбрасывает плед и ноги с дивана спускает, жалуется:

- Жарко.

Она упирает голову в ладони, а локти в колени, рассказывает в пол и пустоту:

- Глеб ушел, и я тут больше не могу… Вещи собирать… из рук все падает… валерьянки не было, я глицин взяла… что ты смотришь? Он вон на столе.

На столе.

Черный бюстгальтер, три бутылки «Святого источника» и вывороченная на матовое бежевое стекло домашняя аптечка.

Парацетамол, арбидол, ганатон.

Нетронутый бластер глицина и распечатанный дигоксина.

- Нина, твою мать…

Я бормочу сквозь зубы, достаю путающийся в кармане кожанки телефон и, отстукивая каблуками, что вторят дроби в висках, подхожу к ней.

Три шага.

Меньше трех секунд, но для принятия решения, самого важного в моей жизни, мне хватает. Я осознаю последствия и знаю, что в случайно никто не поверит.

- Сколько «глицина» ты выпила?

Номер Кирилла я набираю не глядя.

Раз гудок, два…

Ответь немедленно!

- Четыре или пять… может шесть… - Нина обхватывает себя руками, поднимает голову, раскачивается сомнамбулом.

Пять, шесть…

- Да? – Кирилл отвечает на семь.

Все три бутылки воды пустые, бесполезные.

Это восемь.

- Я у Нины. Она выпила дигоксин вместо глицина. Пять таблеток, уже засыпает, - я говорю быстро и шкафы в поисках любой кружки или стакана открываю методично.

- Скорая? – Кирилл спрашивает отрывисто.

Напряженно.

Поток воды обрушивается на дно раковины, грохочет и подставленный стакан наполняет за секунды.

На девять.

- Нет.

В одно слово из трех букв я вкладываю все и сразу, поворачиваюсь к стоящей около стола Нине, что опирается на него, покачивается.

- Даша.

Его голос звенит сталью, но… мое решение.

И моя ответственность.

- Может быть остановка сердца.

Нина оседает медленно, сгибаются колени и скрюченные пальцы цепляют таблетки, забирают с собой. Раскрученная аскорбинка желтыми бусинами ссыплется на пол, стучит, раскатываясь.

- Уже.

Я сообщаю отстранено, без эмоций, откладываю в сторону, переведённый на громкую связь, телефон, и на колени около Нины опускаюсь.   

- Адрес.

- Вилонова, 34. Пятый подъезд, квартира сорок семь.

Действую по алгоритму.

Что из-за Андрея с Димкой отработан до машинальности.

- Нина, - я зову, проверяю.

Таблетки под коленками колются, впиваются и мешают, но Нина лежит безвольной куклой, неестественно, не реагирует.  

Прохладная кожа мраморно-белая.

И перламутровые пуговицы рубашки отлетают, стучат о пол, и голову я ей запрокидываю привычным движением.

- Не слышу, не вижу, не ощущаю, - я говорю громко.

Для Кирилла.

- Ты сможешь...

Знаю.

- Я буду через двадцать минут.

Много, но…

Два пальца на мечевидный отросток, и ладони выше их.

Сцепить.

Нажать.

- Считай вслух, - Кирилл приказывает холодно, чужим голосом.

И где-то там, в его реальности, разрывается от возмущенного визга чья-то машина. Ударяют по визжащим тормозам, а в бесчисленном повторе «Арена» им созвучно аккомпанирует.

- Десять, одиннадцать, двенадцать…

Мы смеялись, мы хохотали, шутили и фотографировались. И Вано обещал раскрыть глаза Лёньке на мою измену с Гошей, с коим мы целовались страстно и взасос.

- …тринадцать, четырнадцать, пятнадцать…

Заводить Гошу меня после учил Андрей, выделив субботу.

Он задолбал меня за пять часов, я его достала непроходимой тупостью на пятой минуте.

-… шестнадцать, семнадцать, восемнадцать…

Гоша умер семьдесят девять раз и ожил только раз.

- …девятнадцать, двадцать, двадцать один…

Первый раз экран высветил сто сорок неправильных нажатий и семь правильных. Правильные – это чистая случайность, хмыкнул Андрей.

-… двадцать два, двадцать три, двадцать четыре…

Он треснул до боли по руке и рявкнул, что они должны быть прямыми, двинул по шее, заставляя покачнуться, и упасть не дал, зафиксировав как надо.

 -… двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь…

Корпус тела должен быть строго вертикально над точкой компрессии, а не за километр, как у пугливой девственницы в первую брачную ночь при виде…

- … двадцать восемь, двадцать девять, тридцать.

Два вдоха.

«Рот-в-рот» через найденный платок и зажав нос.

Один вдох – одна секунда.

И снова до тридцати.

Шесть циклов за две минуты.

На сто восемь секунд сто восемьдесят нажатий.

- Две минуты, проверяй.

Кирилл командует, а я успеваю все шесть.

- Нет.

Еще восемнадцать минут… слишком много и слишком тяжело. После занятий Андрея я два дня не могла пошевелить руками и выла от каждого движения, что стреляли в спину, как у восьмидесятилетнего старика.

Еще две минуты.

Через силу.

И еще… и в удар пульса под пальцами не верится сразу, заставляет замереть, задержать дыхание и почувствовать еще одно биение.

- Пульс… слабый.

Сипение.

И ресницы дрожат.

Вздымается грудная клетка.

Слышится хлопок двери, быстрые шаги за спиной, на которые обернуться не хватает сил, только отодвинуться, пропуская, давая прощупать пульс еще раз.

Убедиться.

- Черт… - Кирилл ругается заковыристо, поднимает голову, озираясь по сторонами, и морщится, - ладно, у нас сегодня день сплошного риска.

Он подхватывает Нину на руки, несет в ванную и на стиральную машину сажает, удерживает, не давая упасть, и пощечины выходят неожиданными.

Хлесткими.

Нужными.

- Больно, - Нина кривится, перестает крениться и рукой в стену упирается сама.

- Больно, - Кирилл соглашается охотно и зубные щетки, освобождая стакан, вытряхивает прямо в ванную. – А таблетки жрать не глядя еще больней.

Лавров оборачивается ко мне, впихивает в руки стакан и на Нину, потирающую щеку, кивает:

- Два пальца в рот и вперед. Молиться, чтоб не пришлось снова заводить, разрешаю.

Он скрывается на кухне, звонит, разговаривает.

А Нина, глотая через силу воду, склоняется пополам.

До кашля.

И стертой дрожащей рукой слюны.

- Что?

Она опускается на пол, прислоняется головой к краю ванной, дрожит, и вопрос получается рваным, дробительным.

- Дигоксин, - я приседаю и пустой, уже ненужный стакан, отставляю, - ты наглоталась его, а не глицина.

Голову Нина поворачивает неловко, облизывает пересохшие губы и выговаривает, хмуря брови, медленно и тяжело, но уверенно:

- Я не могла.

Могла.

Слезы, вытряхивая таблетки, стирать полезно.

- Даш, - она поднимает руку, цепляется за меня, и в прозрачно-голубых глазах появляются осмысленность и слезы, - ты же мне веришь, чтоб я не стала?

Верю.

А они бы не поверили.

Никто.

Я успеваю кивнуть, когда возвращается Кирилл и Нину обратно на диван уносит. Ставит уколы, что уже готовы, разведены и набраны.

Спрашивает сухо о самочувствии, и Нина, отвечая, смотрит на меня, в поисках поддержки. Сжимается, когда входная дверь хлопает повторно и на пороге кухни-гостиной, перестукивая туфлями, объявляется Аня:

- Всем добрый поздний вечер, - она улыбается.

Натянуто.

И комнату быстрым взглядом окидывает, оценивает.

- Что, спасать уже никого не надо?

- Да вроде… - Кирилл криво усмехается, - желудок промыли, все, что надо поставили.

- Вот так всегда, - Аня наигранно сетует.

И с Ниной остается.

Понаблюдать, ибо Стива на дежурстве и свободная на целую ночь женщина готова провести время куда интересней, чем дома.

Поговорить… наедине.

Когда за мной захлопывается дверь, и я натыкаюсь на сидящего на ступеньках лестницы Лаврова. Он курит… и все ж двигается, давая сесть рядом.

- Сильно сердишься? – я спрашиваю осторожно.

Обхватываю себя руками.

Мерзну, отмораживаясь, выдыхая, словно эти часы я и не дышала.

Оттаивают эмоции, которых не было.

Никаких.

Даже страха.

Я знала, что я делаю, и я это делала, потому что… могла.

Оказывается, все гораздо проще, чем я думала, понятней и мучений с выбором и призванием больше нет. Два года назад я сделала все правильно, я там, где надо. И глупо искать еще какое-то свое настоящее место, терзаться сомнениями.

Я уже на своем месте.

- Сержусь, - Кирилл подтверждает, комкает сигарету и голову ко мне поворачивает. – Ты понимаешь, что могло быть, если б что-то пошло не так? И какая была вероятность, что оно пойдет не так?

- Да, - я отвечаю уверенно.

Самоуверенно.

Мне ведь есть у кого учиться.

- Дура, - Кирилл буркает беззлобно.

Встает, чтобы протянуть руку, нахмуриться на мою улыбку, что все равно расцветает на лице под его мрачным взглядом.

- Отвези меня к Димке.

Он не уточняет, глупо, прямо сейчас или завтра, хотя все часы давно высвечивают десятый час вечера, и он не идет со мной.

Кирилл лишь кивает разрешающе медсестре, что пропускает меня с недовольным выражением лица, поджимает губы.

Но… все равно.

Не до нее.

Считая до тридцати, я повзрослела. Делая два вдоха, я поняла многое. Повторяя циклы, я разобралась в себе.

И стрелки часов отбивают полночь, пробивают мое мужество, которое – я знаю – меня тоже больше не покинет. Оно будет и оно дает, переступая через себя и искаженные тени, дойти медленно до Димкиной кровати.

Остановиться в ногах.

Взглянуть.

Подойти, чтобы коснуться осторожно руки, сжать безвольные пальцы и его телефон оставить. Там… все, кроме сегодняшнего дня, который я рассказываю лично.

И тоже без прикрас.

Ухожу и Кирилла, что против всех правил курит в кабинете в раскрытое окно, нахожу. Он поворачивает голову, смотрит и вставать не спешит.

И к нему я подхожу сама, обнимаю за шею и утыкаясь лбом в лоб, признаюсь в том, что должна была сказать уже давно:

- Я люблю тебя.