Глава 37

Колеса стучат мерно, выводят вечную песню железных дорог, плавно покачивая вагоны и убаюкивая, и потрескивающий им в такт динамик, что оглашает полустанки, лишь дополняет картину.

Завершает последним штрихом.

- Да-ша, а Шипелово потому что шипит? – Яна по сидению от окна ко мне перебирается на коленках, обвивает привычно шею руками и в лицо, свисая, заглядывает.

- Да, - я покорно соглашаюсь.

Сдаюсь на тысяче первом вопросе, а сидящий напротив Эльвин поднимает взор от телефона и, вынимая один наушник, подло скалится:

- Значит, Бобровка потому что там бобры, Даха?

В серых любопытных глазах вспыхивает интерес, и белокурая голова, увенчанная совсем не девчачьей банданой с кислотно-зелеными черепами, поворачивается обратно ко мне.

Мало.

Эль в «Зажигалке» огреб все же мало.

- Конечно, Элечка, и твоя деревня дураков идет по тому же принципу.

Парировать первый дурак на деревне не успевает: динамик, разражаясь шипением, объявляет очередную остановку.

Веселая горячка.

- Да-а-аш, а кто такая горячка?

- Тетя, - ответ, опережая и всхлипывая, булькает Эль, сползает по сидению, и ноги, что закинуты на мое сидение, упираются в спинку, - веселая и белая.

- А можно мы Черную так и назовем? – Ян, вытащив все же черного щенка из корзины, почесывает его за ухом, смотрит вопросительно.

- Белой горячкой? - Эльвин ржет в открытую.

Секунду.

На второй приходит боль.

Болезненный стон, что вырывается тихим свистом сквозь стиснутые зубы. Он заставляет опомниться, напоминает, что под свободно болтающейся футболкой с «Арией» тугая повязка и три сломанных ребра.

Худоба.

А под черными очками жуткие фингалы.

При виде последних я вздрогнула, а Эль криво улыбнулся, смерил ответным изучающим взглядом и, надвинув обратно очки, хрипло объявил, что мы с ним охрененная холерная парочка с гиппократовыми лицами.

И от восковой бледности ходячей холеры я сусликов отвлекаю, отдаю свой телефон и любимое «Простоквашино» включаю.

- Ты так и не сказал почему…

- А ты не рассказала, откуда царапины на шее и по каким личным обстоятельствам практика у тебя вдруг оказывается закрытой досрочно.

Мы говорим приглушенно, бодаемся взглядами, сверлим, но мы похожи, в том числе и упрямством…

- Ты ведь не уйдешь? – Эль спрашивает напряженно.

В десяточку.

И первой взгляд отвожу я.

- Дашка…

- Я не могу, - я говорю торопливо, отворачиваюсь к окну.

Смотрю на мелькающие за окном столбы с натянутыми нитями проводов, деревья. Они сливаются в зеленую линию, смазываются.

- Я виноват за «Зажигалку», - Эль, выдержав трагическую паузу, бубнит через силу, пихает едва ощутимо мыском кеда в бедро, и, когда я поворачиваюсь к нему, он сам смотрит в противоположное окно, - я… осознал.

Он сглатывает, хмурится, и длинные пальцы сжимаются в кулак.

- Если бы не вы, я б… - он кидает быстрый взгляд на увлеченных сусликов, договаривает завуалированно, - я б закончил встречей с Хароном. Спасибо и прости.

Эль замолкает, и спустя вечность уже я пинаю его в бедро ногой, кои разместила на его сидении, предлагаю:

- Сойдемся на том, что мне просто было б скучно без тебя?

Он смотрит внимательно.

И на словах мы сойдемся.

Завуалируем взаимную тревогу, не скажем, что для него я швестер, а он считается за брата, не признаемся.

- Я заступился за какую-то идиотку на входе, они обиделись и запомнили. Мне в голову не могло прийти, что идиотка номер два, Софка-София, додумается позвонить тебе.

- Ты знаешь Черного лиса?

Два слова на ассоциации всплывают сами, вырываются наобум, а Эль замолкает, трет подбородок, перебирая в памяти, и головой в итоге качает отрицательно:

- Нет, и даже не слышал.

- Он тогда и там назначил встречу Ки… Красавчику, - на вопросительный взгляд я отвечаю, и удивление напополам с волнением мелькают в очах Эля.

- Не лучшее место, - он задумчиво растягивает слова. – А твои как… отреагировали?

Эльвин перескакивает быстро, привычно для нашей манеры общения, и вопрос понятен. Непонятно, что отвечать, поэтому я лишь смотрю в его глаза.

Вижу вечер понедельника.

Поздний вечер и включенный в гостиной торшер.

Мама, забравшись как всегда с ногами, в плетенном кресле читает Агату Кристи.

Одну страницу полчаса.

И я подкрадываюсь сзади, обнимаю со спины и, заглядывая в книгу с черными ровными строчками на пожелтевшей старой бумаге, жалобно произношу:

- Пароход «Гоголь» вышел из Самары!

- Пароход «Гоголь» подходит к пристани, - мама, помолчав, все же отвечает кодовой, понятной только нам, фразой, откладывает книгу на колени и с тяжелым вздохом накрывает мои руки своими, чтобы повернуть голову и спросить с укором. – Почему ты мне ничего не рассказала, Данька?

Под ее пытливым взглядом я жмурюсь до боли, но слезы все равно вырываются, скатываются по щекам… и в двадцать лет никто на коленках у мамы не сидит, поэтому она обещает клятвенно никому не рассказывать о подобном непотребстве.

А я обещаю ей больше не врать.

Говорить только правду и ничего кроме правды, поэтому и на осторожный вопрос о Кирилле я отвечаю правдой:

- Я люблю его, мам. И… боюсь.

Боюсь потерять, надоесть, утомить.

Мама с па мой наглядный пример, сообщающийся сосуд и чистая диффузия. Они поддерживают друг друга, дают советы и помогают.

Взаимная отдача.

А что я могу дать Лаврову?

Он ведь старше, умнее и опытнее. Это он меня всегда поддерживал, помогал и давал советы, а я… я детский сад и ходячее недоразумение, как не единожды он мне сам насмешливо объявлял.

- Что, если он тоже устанет? – я отстраняюсь и в мамины зеленоватые глаза с золотыми прожилками заглядываю.

А она улыбается, щурится знакомо и близоруко и слезы, коими я залила ей всю шею, с моего лица стирает, произносит с непонятной нежностью и мягкостью:

- Не устанет, у него взгляд, обращенный на тебя, слишком… выразительный. И ты ему тоже многое даешь, пусть пока сама того и не понимаешь.

- Ты про постель? – я подозрительно шмыгаю носом, бубню, собираясь возмущаться и заливаться краской.

- Нет, - мама смеется хрустально.

Как умеет только она.

И на ее смех выглядывает па, удивляется с типичной мужской непонятливостью чего мы сидим в темноте и компанию на ночное чаепитие требует…

- Даха… - Эль зовет сердито.

Пинает уже ощутимо и, кажется, не в первый раз, заставляя вздрогнуть и в вагон пригородной электрички мыслями вернуться.

- Элечка… - я шиплю ему в тон и ногу демонстративно потираю.

- Не ври, не верю, - он бесчувственно хмыкает, ворчит обиженно, - не хочешь отвечать, не отвечай, взглядом-то чего жечь?

- Я не жгу…

Я слышу, что следующая остановка наша, и задремавших сусликов пора будить, заканчивать слишком сложные разговоры. Я не готова к ним.

Я не хочу отвечать на каверзные вопросы, решать жизненно важные дилеммы и думать о будущем.

Не сегодня.

И, наверное, не завтра.

Потом – мое любимое слово, а Скарлетт О’Хара – мой пожизненный кумир. Мне проще улыбнуться, рассмеяться тихо первый раз за последние дни, когда Ян гордо притаскивает и вручает мне охапку желтого донника.

- Melilotus officinalis, - Эль, сунув травину в рот, изрекает с умным видом знания годичной давности. – Даха, у твоего Лаврова появился серьезный конкурент. Приглядись.

Приглядываюсь, и венок из душицы, донника и зверобоя плести учу, догоняю и, подхватывая, кружу до восторженного визга на все поля и безлюдную проселочную дорогу, фотографирую для мамы, папы и соперника Яна за мое сердце в зарослях подсолнуха, из которых выглядывают только сверкающие глаза и жуткие банданы.

Снимать их монстры отказываются наотрез, и один подсолнух с чьего-то поля общими усилиями все же прут.

- Шельма растет, Даха, - Эль тянет с неприкрытым восхищением, когда с поверженным подсолнухом осчастливленные суслики выбираются на дорогу, - но грамотно скрутили, талантливая молодежь. Я вот все больше кукурузу тырил…

Заканчивает он мечтательно-ностальгирующе, и мне остается только молча радоваться, что по другую сторону дороги от теплого ветра покачивается ярко-синее море люцерны. Ее прореживать сусликам неинтересно, их больше волнует тетя Инга, о которой еще вчера им рассказывал дядя Владя и сам дядя Владя, коего монстры очень-очень хотят снова увидеть.

- Он обещал нам рассказать страшилку, - восторгом Яна фонтанирует и наши сцепленные руки начинает раскачивать еще активней.

Подпрыгивать.

Слово хочет достать макушкой лазоревое небо с брызгами кипенно-белых пуховых облаков, что набегают на палящее солнце. Оно перевалилось через зенит, но до прохлады вечера еще далеко.

- Про четырех черных чертят? – я вопрошаю заинтересовано и, глядя на их слаженные кивки, закусываю губу, чтобы не рассмеяться.

За десять с лишним лет ничего не изменилось, своему репертуару па остался верен. Ибо других историй он и не знал, как сдала его однажды повзрослевшим детям, что самую интересную страшилку знали наизусть, мама.

Мама, припахав Ветку, за два дня разобрала в квартире даже антресоли, отыскав мой потерянный при переезде зонт с ушами котэ и свой набор хрустальных стопок, кой мы с Димкой безрезультатно искали полгода и клялись, что не кокнули его втихаря.

И извинений я потребовала бы официальных и помпезных.

Проникновенных.

Потребовала… бы на пару с Димычем, одной же… неинтересно.

Бесцветно, и я только кивнула головой, сказала: «Хорошо» и поздним вечером, скрывшись от всего мира за плотной шторой на подоконнике, записала очередное голосовое Димке.

На его же телефон.

Черный смартфон в реанимацию мне надо отнести самой, положить лично, дойти, увидеть, прикоснуться, убедиться, но… у меня нет ахматовского, любимого Димкой, мужества, не пробивает оно на моих часах.

Я остаюсь все тем же детским садом…

- Да-а-аш, - нетерпеливый голос Яна вырывает из горечи, фокусирует взгляд на идущем спиной вперед суслике, - так дядя Владя будет?

- Будет, - я подтверждаю медленно, собираю скачущие, как Яна за бабочкой, мысли, - приедет вечером.

После работы.

До работы же он, не слушая возражений, отвез на дачу маму с Ветой наводить порядок и мариновать мясо.

Сегодня годовщина их свадьбы, одиннадцатая.

Фальшивый предлог, о ком все забыли и не вспомнили бы, не будь у па тысячи и одной напоминалки всех домашних дат, которую он завел из принципа, вредности и маме в доказательство, что помнить день рождения собственного сына он в состоянии.

Мне па позвонил уже по дороге в город, объявил решительно, что семейный сбор и чтоб я прекращала тоже хандрить и на дачу ехала.

С сусликами.

- Дети теперь тоже наши, - мои растерянные возражения он отрубил решительно и просто, - и Кириллу скажи, чтобы заехал по дороге и купил уголь. Как помню, он закончился…

У па всегда все было просто.

Даже то, что невероятно сложно.

- Сколько лет сегодня праздновать будем?

Эль интересуется уже у оплетенной девичьим виноградом запасной калитки, толкает ее первым и удивленно присвистывает, лицезря петляющую среди сосен дорожку из отдельных камней, что проступают над травой.

Деревянный двухэтажный дом за поворотом, и видны только острый край темного дерева и витые перила террасы, что тянется вкруговую.

- Охренеть, чувствую себя Алисой в Стране чудес, - он бормочет ошарашенно.

И, пряча улыбку, я поясняю:

- Мама мечтала о домике на отшибе мира.

А па просто любит исполнять ее мечты.

Правда, домик, перестроенный из обыкновенного дачного дома, вышел… домищем. Архитектор, знающий, как одобрительно сказал па, свое дело, мыслил масштабно и за спасение ребенка был слишком благодарен.

- В итоге получилось почти настоящее альпийское шале, - я рассказываю с гордостью и с сохранившимся неверием, что этот дом и участок в самом деле наш, - и настоящий край света. У нас последний участок, дальше начинается сосновый бор, хотя нет, он начинается уже у нас.

Я касаюсь теплой коры, задираю голову и рассеянным лучам солнца улыбаюсь. Па был прав, на свежем воздухе и в тишине дышать становится легче, не так болит сердце.

Природа лечит.

И не только меня.

Появившаяся с одной из дорожек Ветка замирает, смеется неожиданно, замирая на миг и округляя глаза, и рапортует, что наткнулась на семью ежей.

- Я никогда не видела ежей, Дарийка! Они совершенно не едят яблоки, как в книжках, - она встряхивает головой, и из-под ярко-красной косынки выбиваются кудрявым снопом овсяные волосы.

Проступает румянец на коже, ставшей за эти дни землистой, загораются уже подзабытым огнем глаза, и первый раз за эти дни Ветка кажется живой.

В тот вечер она была в Карловых Варах, приехала к пани Власте без предупреждений, снегом на голову, позвонила моим родителям и всех утащила в ресторан.

Просто так.

Потому что Квета – это Квета.

Жизнерадостная, внезапная, активная. Один из ее поклонников называл Ветку крышесносной, и, пожалуй, это было самое точное ее определение.

Вот только сейчас он бы ее не узнал и так ни за что не назвал.

И заляпанный желтой краской мой джинсовый комбинезон с растянутой розовой футболкой «Микки Мауса» с Ветой диссонирует, смотрится на ней в диковину.

Только улыбка остается столь же искренней и лучистой, заразительной, поэтому суслики уже спустя минуту улыбаются ей в ответ. Делятся длинной-длинной дорогой на «электичке», и щенков показывают, сообщают важно, что Алла Ильинична уехала к подруге, а им сказала воспитывать кутят.

Кормить.

- Данька! – мама выходит из дома неслышно.

Улыбается всем и сразу.

Загоняет сначала в дом пить чай и на Эля, что первый раз на моей памяти начинает смущаться и бормотать извинения за приезд не ко времени, ругается сердито.

Как на работе.

Как на меня утром, когда я спросила можно ли позвать с собой Эля.

Ответ был однозначным и положительным, поскольку Эльвин, как и Ветка, был для мамы своим, почти родным. И спрашивать глупости мне не стоило.

И суслики у нее, как и у па, оказываются нашими очень быстро.

После рук, которые мама уводит их мыть.

Руки монстры, красуясь и обстоятельно комментируя свои действия, моют хирургически и антисептик деловито требуют.

- Данька, признавайся, кто подобному учит детей в шесть лет? – мама задорно кричит.

И приходится чистосердечно признаваться, что манипуляции для зачета учить в гордом одиночестве я отказалась. Втроем и на спор было интересней.

Особенно выигрывать.

- Данька… - мама лишь качает головой, треплет прибежавших сусликов по макушкам и мою законную корочку хлеба отдает им.

- Все, Дарийка, место ребенка в семье у тебя нагло отобрали, - Ветка давится смешком. – Добро пожаловать в обделенную вкусняшками взрослую жизнь.

 - Изыди!

Я обиженно сверкаю глазами, дуюсь, как фыркает мама, хомяком и наводить порядок в собственной берлоге удаляюсь независимо и без всех.

Стираю пыль, перебираю книги и на тихий скрип двери оборачиваюсь. Ветка стоит на пороге, смотрит… странно.

Серьезно и задумчиво.

Будто решает что-то.

И, замечая мой взгляд, моргает, подходит неслышно и томик Ахматовой из моих рук вынимает.

- Двадцать первое. Ночь. Понедельник.

- Что?

- Самое любимое стихотворение твоего брата, - она объясняет тихо, прижимает книгу к груди и по комнате проходится. – Я виновата. Помнишь наши посиделки? Я сказала, чтоб не сглазить и если что… и если что случилось. Из-за меня.

Вета опускается в подвешенное кресло, отталкивается бездумно ногой.

И железная опора тихо поскрипывает, заполняя тишину.

- Тетя Инга читает сусликам, - Квета бледно улыбается, замечает мельком, - ты смешно их называешь, рассеянного с улица Бассейного. Она сказала, что это была твоя любимая книга в детстве.

- До дыр, - я соглашаюсь и рядом с ней сажусь.

Висящий кокон огромен.

- И ты не виновата.

- Виновата.

- Тогда и я. Он четвертые сутки в стабильно тяжелом состоянии, в коме. А я не могу к нему даже зайти, боюсь увидеть… таким. Он всегда был сильным, а сейчас…

- И сейчас сильный, самый сильный на свете, - Ветка кривит улыбку сквозь слезы, что размазывает по лицу, - он борется. И Кирилл. Ты знаешь, что остановка сердца была семь раз во время операции?

Она поворачивает голову, выдыхает, сдерживая слезы, и повторяет явно чьи-то слова:

- Кроме Лаврова столько никто бы качать не стал. Тридцать минут и все, да?

- Да, - я повторяю эхом.

И сухая формулировка о прекращении реанимационных мероприятий при признании этих мер абсолютно бесперспективными или констатации биологической смерти, а именно при неэффективности реанимационных мероприятий, направленных на восстановление жизненно важных функций в течение тридцати минут, бьется в голове.

Зачем Палыч на хируходе заставлял нас ее зубрить?

- В последний раз завели ровно на тридцатой минуте, - Квета поясняет без слов, подтягивает ноги к груди.

- Откуда?..

- Подслушивать полезно.

- Конечно, - я соглашаюсь, прислушиваюсь к шуму с первого этажа.

Мама занята с сусликами, и их веселые вопли и визги долетают и до сюда, а Эль топит баню, заверив, что как Ромка прошлым летом, отжигать не будет.

Заслонки он вынимать умеет.

-… «это что за полустанок?» - закричал он спозаранок, - мамин голос в тишине доносится отчетливо, выразительно. - А с платформы говорят: «Это город Ленинград»…

- Знаешь, из нее получилась бы замечательная бабушка, - Квета вздыхает, бодает отчаянно меня в плечо. – Страшно, Рина. Когда ты позвонила, я никогда не думала, что бывает настолько страшно.

Бывает.

Еще необъяснимо тревожно, словно еще не все.

Краткое затишье перед очередной бурей.

Нет, хватит. Я сжимаю кулак до боли, впиваясь полукружьями ногтей в кожу, дышу медленно, и паника отступает.

Хотя бы один вечер будет светлым.

Тем более мама зовет, напоминает о времени, совести и не нарезанных салатах. Просит не быть хомяком и уверяет, что главный ребенок ее жизни, это все равно я.

Более неразумных личностей она не встречала.

- Пошли помогать разумным личностям, - я пихаю Квитанцию. – Скоро, правда, па и Кирилл приедут.

Сначала па.

Он заезжает с другой стороны, где ворота и асфальт к крыльцу. И первым его замечают суслики, несутся, забрасывая найденные Димкины машинки, и па их ловит, подхватывает на руки.

- Как он? – мама выходит следом, спрашивает, вглядываясь в беззаботное и улыбающееся лицо.

- Без изменений, - па отвечает коротко, и по его лицу скользит темная тень.

Пропадает быстро, и центр его Вселенной – монстры, коих он обещает научить делать настоящие шашлыки, завлекает интересными историями и байками с собой в беседку.

И Эльвина прихватывает.

Шашлык, настоящий, ему тоже надо уметь готовить.

-Ага, приготовить, мариновали так-то мы, - Квета возмущенно бормочет, и локтем неожиданно пихает, указывает за забор. – Смотри, это же Кирилла машина?

По черной крыши, что едва виднеется, не понять, но я пожимаю плечами и за ворота выхожу. Поворачиваю направо, и да, у забора стоит внедорожник Кирилла.

Его номер.

И его лицо за стеклом, вот только выражение лица не его. Слишком… злое, искаженное, и я вижу, как он ударяет кулаком по рулю.

Что происходит?

Я медлю, и, подняв глаза от руля, Кирилл меня замечает.

Поджимаются резко очерченные губы, и разговор он заканчивает быстро. Откидывает телефон на соседнее сидение, а затылок на подголовник, когда я открываю его дверь.

- Привет.

- Привет, - он поворачивает голову, смотрит устало и, подняв руку, хватает за запястье, тянет, заставляя сделать пару шагов, приблизиться окончательно. – Я купил уголь и даже отыскал тамарилло. Ты знаешь, как дико сложно найти эти банальные помидоры с небанальным названием?

- Знаю, - я натянуто улыбаюсь, - на седьмом километре крохотный магазинчик с названием, написанным мелом и мелко. Там торгует старый дед в расшитой узорчатой жилетке и тюбетейки. У них нет интернет-сайта, и найти их почти невозможно. С кем ты сейчас разговаривал?

Кирилл молчит, смотрит.

Решает.

И говорит, почти не размыкая губ:

- Следственный комитет. Есть… некоторые трудности, крючкотворы и дураки. Все как всегда, - он вздыхает, зарывается рукой в мои волосы и шепчет лоб ко лбу, - Даша… не проси подробностей. Я не хочу тебе лгать, но и правда не для этого вечера.

Не для этого.

Я сама хотела вырвать у жизни один светлый вечер, забыть эгоистично обо всем мире и тонне его проблем, улыбнуться по-настоящему.

- Хорошо, тогда поцелуй меня.

Легко и сильно.

До стертой с губ горечи и соли от уже пролитых слез.

До улыбки, настоящей.

До самоуверенности, только твоей, что вытащила Димку с того света.

Я знаю, что кроме тебя никто не смог бы. Я знаю, что солнце на багряном востоке принесет новые проблемы и воскресит старые, но сейчас над головой чернильная ночь с рассыпанным жемчугом звезд.

Крыльцо.

И накинутая на плечи куртка, от которой пахнет Кириллом и немного дымом. В процесс приготовления настоящих шашлыков па его тоже увлек.

- Твои родители спорят какую сказку читать монстрам, - Кирилл говорит со смешком, садится и к себе притягивает, заключая в кольцо рук.

- То есть, что укладывают сусликов вместе, они договорились?

- Да, победила дружба, как сказал твой отец.

- Па, - я поправляю машинально.

И незаданный вопрос затылок сверлит. И, пожалуй, спиной к нему рассказать получится. Все равно ведь придётся, так почему не сейчас?

Ночью постыдные факты раскрываются легче.

- Отец – это отец, биологический. Владимир Архипович. Мы… у нас договор.

Денежный.

Чистая юридическая сделка без намека на родственные чувства.

- Какой?

- Я играю примерную и любящую дочь, а он мне за это платит.

Я – единственный ребенок Владимира Архиповича, и как бы он не старался оберегать личную жизнь, обо мне узнали, спросили в шутку о брошенной дочери.

Вот только в каждой шутке доле правда, а у богатого и успешного бизнесмена с кристально чистой репутацией брошенных детей быть не может, поэтому на пороге квартиры он объявился вовремя: я как раз бунтовала против всех.

Согласилась, не задумываясь, на его деловое предложение и сумму назвала, а он усмехнулся и тоже согласился, сказав, что я в него.

- Хорошие деньги за вечер на юбилее или пару написанных и заученных слов в интервью, - я усмехаюсь, вспоминая газету, коей так нервно тряс Аркадий Петрович. – Моя очередная мачеха называет меня продажной тварью.

И в общем-то, она права.

- Ты не тварь.

- Мерзкая сделка и деньги… мне ведь мама с па дают, хватает, но… у него я тоже беру, приезжаю, когда просит. Я… я не могу отказаться. Самое гадкое, что мне не стыдно, мне не стыдно брать его деньги, понимаешь? Скажи, что я ужасная.

Я требую зло, пытаюсь выкрутиться, повернуться, чтобы увидеть, заглянуть в глаза, где должно быть отвращение и разочарование.

- Ты лучшая, лагиза.

Возражает.

Удерживает, прижимая, вплавляя в себя до боли, и вырваться не оставляет никаких шансов. Покачивается, как с маленьким ребенком.

- Тш-ш-ш, - он успокаивает, - завтра прилетают Ника с Виком. Погода стала летной, таможня дала добро. Хочешь мы тоже куда-нибудь улетим?

- Хочу, - я сердито подтверждаю, - на край света и немного дальше.

- К звездам?

- Да, к Веге. Видишь ее? – я все же вырываю руку, указываю на самую яркую звезду. – Она в созвездии Лиры.

- Да ну, это Денеб, - Кирилл скептически фыркает.

И головы мы задираем синхронно, разглядываем хмуро черное небо с рассыпанными брильянтами, вспоминаем.

- А я тебе говорю, что это Вега! – я настаиваю и возмущаюсь. – У кого здесь была целый год астрономия?!

-  У меня? – Кирилл дразнит и смеется. – Больше похоже на Денеб в созвездии Лебедя.

- Ты ничего не понимаешь в астрономии!

Я поворачиваю к нему голову, говорю убежденно, имею весомые и длинные доводы. Вот только… они рассыпаются на части под твердыми губами, что согревают лучше куртки, зажигают враз кровь, и выдохнуть, слыша в ответ смех, получается лишь односложно:

- Не честно…

- А кто тебе обещал честную игру, лагиза?..